Когда президентские советники или члены кабинета расходятся в мнении со своим шефом, то они обязаны решить, настаивать ли на своем, пока расхождение еще носит чисто теоретический характер, или подождать момента принятия решения по существу. От ответа на этот вопрос зависит степень будущего влияния, поскольку президенты, как правило, являются лицами с сильной волей, расходиться с которыми можно лишь определенное число раз. Если советники предпочтут сделать предметом спора гипотетические случаи, то могут вызвать ненужное к себе предубеждение, так как президент способен передумать самостоятельно. С другой стороны, если они будут ждать самих событий, то эти советники рискуют вылететь с треском. Даллес выбрал срединный путь. Предостерегая Эйзенхауэра относительно «формальных соглашений», он предупредил, что для того, чтобы Берлин оставался свободным, необходимо присутствие американских войск[831]. Как выяснилось, повода для принятия конкретного решения так и не настало. К тому времени Даллес был неизлечимо болен и через полгода, 24 мая 1959 года, скончался.
1 июля Эйзенхауэр вернулся к теме разрешения противоречий. На встрече с заместителем председателя советского правительства Фролом Козловым он так ответил на советскую жалобу по поводу того, что американская позиция по Берлину была лишена логики: «Мы согласны, что она нелогична, но мы не откажемся от своих прав и от лежащей на нас ответственности — до тех пор, пока не найдется способ, при помощи которого мы бы смогли сделать это»[832]. Отстаивать свои права, пока не будет найден способ от них отказаться, вряд ли похоже на вдохновенный боевой клич.
В Кэмп-Дэвиде в сентябре 1959 года Эйзенхауэр сказал Хрущеву, что Америка не намерена оставаться в Берлине вечно. «Совершенно ясно, — сказал он, — мы не собираемся ждать там 50 лет в качестве оккупантов»[833]. Иметь в виду риск возникновения ядерной войны из-за города, который с таким нетерпением стремятся покинуть, тоже мало напоминает великий боевой клич.
28 сентября Эйзенхауэр пошел даже дальше, по существу признав базовую предпосылку советского вызова — что ситуация в Берлине является действительно «ненормальной»:
«Она была порождена концом войны, прекращением огня по завершении военных действий, перемирием, и странным образом поставила некоторое число — или ряд свободных людей в весьма затруднительное положение»[834].
Что могло бы случиться, если бы Хрущев либо настоял на советских требованиях, либо сформулировал какой-нибудь «компромисс» на базе многочисленных намеков, трудно и больно себе представить. К счастью, ограниченность поля обзора у Хрущева, сделанная им ошибочная оценка своей относительной мощи и, возможно, раскол среди советского руководства так сложились в некоем калейдоскопе, что это придало советскому образу действий странную незавершенность. Хрущевские ультиматумы чередовались с затишьем, во время которого сроки ультиматумов истекали и вновь устанавливались, а советские руководители и не думали при этом настаивать или на исполнении своих требований, или на переговорах. Первое выявило бы истинную степень решимости союзников; второе подвергло бы испытанию наличие, по крайней мере, у Великобритании и Соединенных Штатов готовности изменить порядок доступа в Берлин и статус города. Неспособность Хрущева настоять на поставленных им же самим требованиях спасла Североатлантический альянс от вероятного величайшего кризиса.
Хрущев не был последователен ни в отношении конфронтации, ни применительно к переговорам. Уже одно это должно было бы породить в западных умах сомнение в согласованности функционирования советской системы. Угрожать ядерной войной и бросать вызов европейскому статус-кво, не имея на этот счет разработанной стратегии, ведущей к хотя бы дипломатическому противостоянию, все это оказалось предвестником паралича, охватившего советскую систему через 20 лет. Хрущев, по всей видимости, был зажат в тиски между «ястребами» в своем политбюро, члены которого, поверив в его хвастливые заявления относительно сдвига в балансе сил, считали, что Запад предлагает не так уж много, и «голубями», которые, зная истинные реалии военного характера, не желали возникновения даже малейшего риска войны с Соединенными Штатами.
В середине столь странного процесса Хрущев позволил истечь сроку первого своего ультиматума, не подкрепив его ничем, кроме конференции министров иностранных дел, назначенной за две недели до наступления этой даты. На встрече не было достигнуто никакого прогресса, поскольку Андрей Громыко, только что назначенный министром иностранных дел, использовал это мероприятие, чтобы довести до совершенства и без того недюжинное умение воздвигать препоны, при помощи которого он терзал министров иностранных дел демократических стран на протяжении жизни целого поколения. На деле Советам вовсе и не требовался тупик к моменту истечения срока ультиматума. Тупик этот, однако, позволил Эйзенхауэру выиграть время посредством приглашения Хрущева в Соединенные Штаты.
