Но способность Никсона вести людей за собой провалилась в результате «Уотергейта». Здесь не место углубляться в эту трагедию: для целей данного изложения достаточно подчеркнуть, что «Уотергейт» лишил Никсона морального авторитета, необходимого для исполнения функций просветителя, которых требовала его политика. Что касается повседневных вопросов, то президент до конца своего пребывания на посту продолжал действовать решительно и проницательно. Однако в том, что касается противоречий долгосрочного или концептуального порядка, президент по-прежнему мог ставить проблемы фундаментального характера, но не имел уже достаточных сил для формирования путей и способов их решения. При отсутствии регулятора в лице сильного президента, действующего в качестве арбитра и объединителя, каждая соперничающая группировка могла доводить свою конкретную точку зрения до крайности. Таким образом, значительная часть 1970-х годов превратилась в период углубления конфликтов по сравнению с теми, которые были неотъемлемой частью предыдущих крупных американских инициатив, — при отсутствии, однако, синтеза, который в другие периоды созидания придавал такой необходимый импульс всем американским новым начинаниям.
Новый подход Никсона к вопросам внешней политики бросал вызов американской исключительности и ее главному императиву, заключающемуся в том, что политика должна базироваться на утверждении непреходящих ценностей. Проблема Америки, как она представлялась Никсону и его советникам, заключалась в том, чтобы приспособить эти традиционные истины к новой международной обстановке. Внутриполитический опыт Америки заставил ее трактовать международный порядок как в значительной степени благоприятный, а свою дипломатию как выражение доброй воли и готовности к компромиссу. При таком порядке вещей враждебные действия воспринимались как отклонение от нормы. С другой стороны, внешняя политика Никсона исходила из понимания того, что реальный мир состоит из неоднозначных вызовов, из стран, руководствующихся скорее интересом, чем доброй волей, а также скорее пошаговыми, чем конечными изменениями. Короче говоря, это такой мир, который может быть управляем, но в котором не получится доминировать и от которого нельзя будет отказаться. В таком мире не бывает ясно обозначенного пункта назначения, а решение одной проблемы, вероятнее всего, превратится во входной билет к другой.
Такого рода мир требует соответствующей внешней политики, ставящей знак равенства между выносливостью и выживанием. Традиционные американские ценности оставались, как всегда, важными, но, в отличие от вильсоновской эпохи, они больше не могли воплощаться в программу немедленных и окончательных результатов. Вместо этого они по-прежнему будут необходимы для обеспечения Америки внутренними силами, чтобы можно было пройти через все двусмысленности к миру, который, как все надеялись, будет лучше, чем раньше, но никогда не приобретет окончательной завершенности.
Никсон и его советники не видели противоречия в том, чтобы относиться к коммунистическому миру одновременно как к оппоненту и как к сотрудничающей стороне. Как к оппоненту в фундаментально-идеологическом смысле и в связи с необходимостью предотвратить нарушение коммунизмом глобального равновесия сил. А к сотрудничающей стороне в том смысле, чтобы воспрепятствовать превращению идеологического конфликта в ядерную войну. И тем не менее, пройдя до конца эмоциональный путь освобождения Америки от иллюзий во Вьетнаме, многие американцы стали искать утешения скорее в обязательствах морального характера, чем в расчете и учете национального интереса.
В условиях отсутствия морально убедительной президентской власти многие из тех, кто был выращен на традиционном подходе к американской внешней политике — как в либеральном, так и в консервативном лагере, — объединили силы в противостоянии новому подходу Никсона. Либералы поступали так потому, что считали появившийся новый упор на национальный интерес аморальным; консерваторы делали это потому, что они были более привержены идеологическому состязанию с Москвой, чем геополитическому.
