Поскольку поведение Советов было обусловлено подозрительностью к Соединенным Штатам на протяжении жизни двух поколений, Рейган мог бы вполне сделать вывод о том, что это чувство является органичным и неотъемлемым для советской системы и истории. Горячая надежда — особенно у столь откровенного антикоммуниста — на то, что советскую настороженность можно устранить одной беседой с их министром иностранных дел (который, кроме всего прочего, лично представлял собой самую суть коммунистического правления), может быть объяснена лишь неукротимой американской убежденностью в том, что взаимопонимание между людьми является нормальным делом, что напряженность представляет собой отклонение от нормы и что доверие может быть достигнуто благодаря усиленной демонстрации доброй воли.
И потому случилось так, что Рейган, бичеватель коммунизма, не видел ничего странного в том, чтобы так описывать вечер перед первой встречей с Горбачевым в 1985 году и состояние нервозного предвкушения в плане надежды на то, что предстоящая встреча разрешит существующий на протяжении жизни двух поколений конфликт, — подход, скорее характерный для Джимми Картера, чем для Ричарда Никсона:
«Начиная с Брежнева, я мечтал о личной встрече один на один с советским руководителем, поскольку полагал, что мы могли бы осуществить то, что не в состоянии были сделать дипломаты наших стран, поскольку у них нет достаточных полномочий. Другими словами, я чувствовал, что, если переговоры проведут те, кто на самом верху, и если имеет место личная встреча на высшем уровне, и затем вы два участника встречи выходите, держась за руки, и говорите: «Мы договорились о том-то и том-то», — чиновники уже не смогут испоганить договоренность. До Горбачева я не имел возможности проверить эту идею. Теперь у меня появился шанс»[1051].
Несмотря на риторику об идеологической конфронтации и реальности геополитического конфликта, Рейган в глубине души не верил в структурные и геополитические причины напряженности. Он и его окружение считали озабоченность балансом сил слишком сдерживающим и пессимистическим фактором. Они стремились не к постепенности решений, а к окончательному разрешению проблемы. Эта вера придавала команде Рейгана исключительную тактическую гибкость.
Биограф Рейгана так описывает одну его «мечту», которую я сам тоже слышал от него:
«Одной из фантазий Рональда Рейгана как президента было то, как он возьмет с собой Михаила Горбачева и покажет ему Соединенные Штаты, чтобы советский руководитель увидел, как живут рядовые американцы. Рейган часто говорил об этом. Он представлял себе, как он и Горбачев полетят на вертолете над микрорайоном, где живет рабочий класс, увидят завод и автостоянку при нем, заполненную машинами. А затем вертолет сделает круг над приятным жилым районом, в котором живут заводские рабочие в домах «с лужайками и задними дворами, возможно, на подъездной дорожке стоит вторая машина или лодка, а не в тех, похожих на бетонные перенаселенные дома, которые я видел в Москве». Вертолет снизился бы, и Рейган пригласил бы Горбачева постучаться в двери и спросить жителей поселка о том, «что они думают о нашей системе». А рабочие рассказали бы ему, до чего чудесно жить в Америке»[1052].
Рейган со всей очевидностью верил в то, что его долгом является ускорить неизбежное осознание Горбачевым или любым другим советским лидером того факта, что коммунистическая философия ошибочна и что стоит только прояснить ложность советских заблуждений относительно истинного характера Америки, как скоро наступит эра примирения. В этом смысле, и несмотря на все свое идеологическое рвение, взгляды Рейгана на сущность международного конфликта оставались строго утопическими по-американски. Поскольку он не верил в наличие непримиримых национальных интересов, то не мог признать существование неразрешимых конфликтов между странами. Как только советские лидеры переменят свои идеологические воззрения, мир будет избавлен от споров, характерных для классической дипломатии. При этом он не видел промежуточных стадий между перманентным конфликтом и вечным примирением.
Тем не менее, какими бы оптимистичными, даже «либеральными», ни были взгляды Рейгана на конечный исход борьбы, он имел в виду добиваться своих целей посредством самой непримиримой конфронтации. Согласно его образу мышления, приверженность окончанию холодной войны не требует создания «благоприятной» атмосферы и односторонних жестов, которые были в таком почете у сторонников постоянных переговоров. Рейган, довольно по-американски воспринимая конфронтацию и примирение как последовательные этапы политического курса, стал первым послевоенным президентом, предпринявшим наступление одновременно идеологического и геостратегического характера.
