Коммунистические правители Восточной Европы столкнулись с неразрешимой головоломкой. Чтобы снять внутриполитическое давление, они вынуждены были делать акцент на проведении национально-ориентированной политики, которая в свою очередь заставляла их утверждать собственную независимость от Москвы. Но поскольку они воспринимались собственным населением как марионетки Кремля, то националистической внешней политики было недостаточно, чтобы успокоить свою общественность. Коммунистические лидеры вынуждены были компенсировать отсутствие к себе доверия демократизацией внутренних структур. И тут же стало очевидным, что коммунистическая партия — даже там, где она по-прежнему контролировала средства массовой информации, — не была создана для демократического соревнования, будучи инструментом захвата власти и удержания ее во имя меньшинства. Коммунисты знали, как управлять при помощи тайной полиции, но не знали, как это делать при помощи тайного голосования. Коммунистические правители Восточной Европы, таким образом, попали в порочный круг. Чем более националистической становилась их внешняя политика, тем сильнее становились требования демократизации; чем большей степени достигала демократизация, тем сильнее становилось давление, преследующее целью их смещение.
Советская головоломка оказалась еще более трудноразрешимой. Согласно «доктрине Брежнева» Кремль обязан был бы задавить начинающуюся революцию, которая точила орбиту сателлитов. Но Горбачев не только не годился по темпераменту для подобной роли, но подорвал бы этим всю свою внешнюю политику. Поскольку подавление Восточной Европы укрепило бы НАТО и китайско-американскую коалицию де-факто, а также ускорило бы гонку вооружений. Горбачев во все большей степени оказывался перед дилеммой политического самоубийства и медленной эрозии собственной политической власти.
Спасением для Горбачева было ускорение либерализации. Десятью годами ранее это бы сработало; к концу 1980-х Горбачев уже не мог угнаться за кривой критерия мощности. Его правление в силу этого характеризовалось постепенным отходом от «доктрины Брежнева». Либеральные коммунисты пришли к власти в Венгрии; Ярузельскому было разрешено иметь дело с «Солидарностью» в Польше. В июле 1989 года в речи на Совете Европы Горбачев, похоже, отказался не только от «доктрины Брежнева», обусловливавшей право советской интервенции в Восточной Европе, но и от орбиты сателлитов как таковой, осудив «сферы влияния»:
«Социальные и политические порядки в тех или иных странах менялись в прошлом, могут меняться и впредь. Однако это — исключительно дело самих народов, их выбора. …Любое вмешательство во внутренние дела, любые попытки ограничить суверенитет государств — как друзей и союзников, так и кого бы то ни было, — недопустимы. …Пора сдать в архив постулаты холодной войны, когда Европу рассматривали как арену конфронтации, расчлененную на «сферы влияния»[1082].
Цена сохранения орбиты сателлитов стала чрезмерно высокой. Даже речь на Совете Европы звучала слишком уклончиво — хотя по историческим советским стандартам она была достаточно ясной. В октябре 1989 года Горбачев во время визита в Финляндию безоговорочно отверг «доктрину Брежнева». Его представитель Герасимов шутил с прессой, что Москва приняла «доктрину Синатры» для Восточной Европы. «Знаете песню Фрэнка Синатры «Я сделал это по-своему»? Венгрия и Польша делают это по-своему»[1083].
Было слишком поздно спасать коммунистов в Восточной Европе или даже, по правде говоря, в Советском Союзе. Горбачевская ставка на либерализацию неминуемо должна была провалиться. Как только коммунистическая партия теряла свой монолитный характер, она становилась деморализованной. Либерализация оказывалась несовместимой с коммунистическим правлением — коммунисты не могли превратиться в демократов, не перестав быть коммунистами. Этого уравнения Горбачев так и не понял, хотя понял Ельцин.
Также в октябре 1989 года Горбачев посетил Берлин, чтобы принять участие в праздновании 40-й годовщины создания Германской Демократической Республики и заодно убедить ее руководителя сталинистского типа Эриха Хонеккера проводить более ориентированную на реформы политику. Само собой, он бы не приехал на эту церемонию, если бы предполагал, что больше такого рода празднеств не будет. Это отразилось в произнесенной им речи:
«Нас постоянно призывают ликвидировать то или иное разделение. Нам часто приходится слышать: «Пусть СССР избавится от Берлинской стены, тогда мы поверим в его мирные намерения».
Мы не идеализируем порядок, установившийся в Европе. Но факт есть факт, что до сих пор признание послевоенной реальности обеспечивало мир на континенте. Каждый раз, когда Запад пытался перекроить послевоенную карту Европы, это означало ухудшение международного положения»[1084].
