«Для нынешней международной ситуации характерна очень важная особенность, которую и мы, и Соединенные Штаты Америки должны учитывать в своей внешней политике. Я имею в виду вот что. В нынешних условиях речь уже идет не только о противостоянии двух общественных систем, но и о выборе между выживанием и взаимным уничтожением»[1075].
Разумеется, ветераны холодной войны испытывали затруднения, пытаясь определить, насколько глубже был подход Горбачева, чем в предыдущие периоды сосуществования. В начале 1987 года у меня была встреча с Анатолием Добрыниным, тогдашним главой международного отдела Центрального комитета (что более или менее эквивалентно должности советника Белого дома по национальной безопасности), в просторном здании Центрального комитета в Москве. Добрынин позволил себе столько пренебрежительных замечаний в адрес афганского правительства, поддерживаемого Москвой, что я задал ему вопрос, действует ли до сих пор доктрина Брежнева. Добрынин парировал мой вопрос так: «А отчего вы думаете, что кабульское правительство коммунистическое?»
Когда я доложил в Вашингтоне, что подобное замечание, казалось бы, подразумевает готовность Советов выбросить за борт афганских марионеток Кремля, общей реакцией на это было мнение о том, что Добрынин оказался-де во власти чувств, желая сделать приятное старому другу, — качество, которого я совершенно не замечал на протяжении почти 10 лет нашего знакомства с советским концом «секретного канала». Тем не менее их скептицизм был оправдан, потому что смена Горбачевым внешнеполитических доктрин не сразу сказалась на текущей политике. Не вникая в суть новой доктрины, советские лидеры описывали ее как способ «избавить Запад от образа врага» и тем самым ослабить единство стран Запада. Самопровозглашенное «новое мышление», которое Горбачев объявил в ноябре 1987 года, «начало пробивать дорогу в мировые дела, разрушая стереотипы антисоветизма и подозрительности к нашим инициативам и действиям»[1076]. Советская тактика на переговорах по контролю над вооружениями казалась перепевом тактики времен первых лет пребывания Никсона на посту президента — делалась тотальная попытка подорвать системы обороны, но при этом сохранялась подспудная наступательная угроза.
Управление великой державой напоминает вождение супертанкера, весящего сотни тысяч тонн и имеющего радиус поворота, превышающий десятки километров. Ее руководители должны уравновешивать воздействие, которое они стремятся оказать на окружающий мир, и моральный уровень собственной бюрократии. Главы правительств обладают формальной прерогативой устанавливать направления политики; но так или иначе, а трактовка того, что имели в виду руководители, ложится на правительственную бюрократию. А у глав правительств никогда не бывает ни времени, ни штата, чтобы следить за повседневным претворением в жизнь их директив и замечать все исполнительские нюансы. По иронии судьбы, чем сложнее и шире бюрократический аппарат, тем вернее всего именно так все и происходит. Даже в правительствах менее жестких, чем советская система, перемены в области политики часто совершаются со скоростью ползущего ледника.
С течением времени горбачевские перемены уже не могла игнорировать даже бюрократия, сформированная почти 30 годами пребывания Громыко на посту министра иностранных дел. Это объясняется тем, что горбачевское «новое мышление» шло гораздо дальше приспособления уже сложившейся советской политики к новым реальностям. Оно полностью рушило интеллектуальную подоплеку исторически сложившейся советской внешней политики. Когда Горбачев заменил концепцию классовой борьбы вильсонианской темой глобальной взаимозависимости, он определял мир сопоставимых интересов и лежащей в его основе гармонии. А это было полнейшим отходом от установившейся ленинской ортодоксии и исторического марксизма.
Крах идеологии не только лишил советскую внешнюю политику исторического смысла и убежденности, но усугубил трудности, присущие ситуации, в которой оказались Советы. К середине 1980-х годов советские политики столкнулись с кругом вопросов, которые решить по отдельности было довольно трудно, но в сочетании друг с другом они оказывались неразрешимыми. В их число входили следующие вопросы: отношения с демократическими странами Запада, отношения с Китаем, напряженное положение в рядах сателлитов, гонка вооружений и стагнация внутренней экономической и политической системы.
Первоначальные шаги Горбачева не очень-то отличались от стандартного советского образа действий с момента смерти Сталина — поиск путей к ослаблению напряженности через создание помех или по крайней мере тем, что в прошлом в большинстве своем выглядело как помехи. 9 сентября 1985 года журнал «Тайм» опубликовал интервью с Горбачевым, в котором тот выдвинул свое понимание принципа мирного сосуществования:
