– В свое время ты говорил, что академические баталии такие яростные потому, что ставки очень маленькие. – Внезапно Джэнсон почувствовал себя очень спокойным; это отразилось в его голосе. – Полагаю, все меняется. Но знаешь, Энгус, на свете немало тех, кто пытался меня убить, зарабатывая этим на жизнь. Иногда у них были на то веские причины – или, по крайней мере, объяснимые. По большей части этими людьми двигали плохие побуждения. Но в нашем деле на подобные вещи не обращаешь внимания. Задумываться начинаешь потом. И если ты причинил кому-то боль, остается молить бога, что сделано это было из лучших побуждений. Я не знаю, что сейчас происходит, но одно не вызывает сомнений: тебе кто-то солгал, Энгус. И, понимая это, я не могу на тебя злиться. Господи, Энгус, ты только взгляни на себя. Ты не должен целиться в меня из пистолета. И я не должен. Кто-то заставил нас забыть о том, кто мы такие. – Он медленно и печально покачал головой. – Ты хочешь нажать на курок? В таком случае ты должен быть уверен на сто двадцать процентов, что поступаешь правильно. Энгус, а ты уверен? По-моему, нет.
– Ты всегда слишком поспешно приходил к заключению.
– Ну же, Энгус, – не сдавался Джэнсон. В его голосе появилось тепло, но не жар. – Что сказал в свое время Оливер Кромвель? «Умоляю тебя плотью Христа задуматься, не ошибаешься ли ты».
Он грустно повторил старинный афоризм.
– Эти слова звучат жестокой насмешкой из уст человека, – сказал Филдинг, – который, к несчастью для своей родины, по самой своей сути неспособен сомневаться в своих поступках.
Продолжая смотреть ученому прямо в глаза, Джэнсон вытянул правую руку, разжал пальцы, сжимавшие рукоятку пистолета, и предложил его, лежащий на ладони, уже не как оружие, а как дар.
– Если хочешь меня убить, воспользуйся моим. Твой пугач наверняка даст осечку.
Пистолет в руке Филдинга задрожал. Молчание становилось невыносимым.
Декан Тринити-Колледжа посерел; в нем боролись чувства к гуманисту, которого он боготворил, и к своему бывшему любимому ученику. Джэнсон прочел это по осунувшемуся, изборожденному складками лицу пожилого ученого.
– Да смилостивится Господь над твоей душой, – наконец произнес Филдинг, опуская своей пистолет.
В этих словах прозвучали одновременно и благословение, и проклятие.
Четверо мужчин и одна женщина сидели вокруг стола в центре «Меридиан». Даже их личные секретари считали, что они отдыхают от работы: кто был у парикмахера, кто слушал выступление своего ребенка на концерте в детской музыкальной школе, кто наконец решил нанести давно откладываемый визит зубному врачу. Если бы кто-то заглянул в деловые календари этих людей, то увидел бы лишь рутину личных и семейных дел, которыми приходится заниматься даже самым высокопоставленным сотрудникам государственных ведомств. Но кризис вынудил их забыть о тех немногих передышках в насыщенных до предела расписаниях дел. Впрочем, иначе и быть не могло. Программа «Мёбиус» изменила весь мир; если о ней проведают силы зла, это может привести к глобальной катастрофе.
– Пока что рано предполагать, что события будут развиваться по худшему сценарию, – сказала советник президента по вопросам национальной безопасности, строго одетая чернокожая круглолицая женщина с большими, пытливыми глазами.
Шарлотта Энсли впервые с начала кризиса присутствовала на подобном совещании, но ее постоянно держал в курсе происходящего заместитель директора АНБ Сэнфорд Хилдрет.
– Неделю назад я присоединился бы к вашим словам, – заметил Кацуо Ониси, системный программист.
В официальном мире вашингтонской бюрократии такие люди, как председатель Совета национальной безопасности, занимали положение на много порядков выше какого-то вундеркинда-компьютерщика из ЦРУ. Но абсолютная секретность программы «Мёбиус» породила временную, искусственную демократию, демократию спасательной шлюпки. Теперь весомость суждения оценивалась не по занимаемой должности; единственным критерием была убедительность.
– О, какую же запутанную сеть мы сплетем… – начал Сэнфорд Хилдрет, представитель АНБ.
– Избавьте нас от пустых слов, – оборвал его заместитель директора разведывательного управления министерства обороны, кладя на стол пухлые, розовые руки. – Что нам известно? Что слышно об этом человеке?
– Он исчез, – ответил представитель АНБ, потирая высокий лоб. – Казалось, он был у нас в руках, и вдруг совершенно неожиданно мы его потеряли.
– Этого не может быть, – нахмурился человек из РУМО.
– Вы не знаете Джэнсона, – заметил Дерек Коллинз, помощник государственного секретаря и директор Отдела консульских операций.
– Благодарите Бога за мелкие радости, Дерек, – огрызнулся Олбрайт. – Это какой-то вуду, мать его, – знаете, что это такое? Мне о них рассказывала моя бабушка. Что-то вроде глиняной куклы, в которую вселяется злой дух, и она превращается в чудовище. Современная вариация истории Франкенштейна. Вы его породили, а сейчас он собирается вас погубить.
