– Тут между строк сквозит нечто большее, – заметил Коллинз. – Взаимное охлаждение было неизбежным.
– Почему?
– Похоже, Джэнсон угрожал, что обратится к вышестоящему начальству, обвинив своего командира в военных преступлениях.
– Прошу прощения, я должна тщательно в этом разобраться. Что случилось? У солдата-вундеркинда произошел психологический надрыв?
– Нет. Подозрения Джэнсона оказались справедливыми. Вернувшись к своим и поправив свое здоровье, он поднял большой шум – разумеется, в рамках своего ведомства. Он приложил все силы к тому, чтобы его непосредственный начальник предстал перед судом военного трибунала.
– И он добился своего?
Повернувшись к Энсли, помощник госсекретаря пристально посмотрел ей в лицо.
– Вы хотите сказать, что ничего не знаете об этом?
– Давайте отбросим ненужную словесную шелуху, – ответила круглолицая негритянка. – Если у вас есть что сказать, говорите.
– Вам не известно, кто был непосредственным командиром Джэнсона?
Энсли покачала головой, внимательно следя за ним.
– Некто по имени Алан Демарест, – ответил помощник госсекретаря. – Или будет лучше, если я скажу лейтенант-коммандер Демарест.
– «Вижу», – сказал слепой. – Как всегда в минуты большого напряжения, ее южный говор прорвался на поверхность. – Истоки Нила.
– Следующий раз мы встречаемся с нашим другом Джэнсоном, когда он уже учится в Кембриджском университете, по направлению в рамках правительственной программы. Затем он снова оказывается на службе, теперь уже в Отделе консульских операций.
Речь помощника госсекретаря стала резкой и краткой.
– То есть у вас под началом, – уточнила Шарлотта Энсли.
– Да, если так можно сказать.
Голос Коллинза был красноречивее любых слов. Все поняли: Джэнсон был не самым подчиненным подчиненным.
– Давайте-ка на секунду вернемся назад, – сказала Энсли. – Вьетконговский плен, несомненно, стал для Джэнсона серьезной травмой. Возможно, он так и не смог полностью оправиться…
– В физическом отношении он был силен, как никогда…
– Я имела в виду не физическую силу и умственные способности. Но подобные вещи неизбежно оставляют психологические шрамы. Микроскопические трещинки, разломы, скрытые изъяны – как в керамическом горшке. Их не видно до тех пор, пока не произойдет что-то еще, вторая травма. И тогда человек ломается, крошится, рассыпается. Хороший человек становится плохим.
Помощник госсекретаря скептически поднял брови.
– Согласна, это все лишь на уровне предположений, – ровным голосом продолжала Энсли. – Но можем ли мы позволить себе допустить ошибку? Разумеется, пока что нам известно далеко не все. Но здесь я согласна с Дугом. Все сводится к одному вопросу: Джэнсон работает на нас или против нас? Ну, одно мы знаем точно. На нас он не работает.
– Правильно, – подтвердил Коллинз. – И все же…
– А вот на «все же» времени у нас нет, – оборвала его Энсли. – Сейчас нет.
– Этот тип – неподвластная нам переменная, – буркнул Олбрайт. – И без того в сложной и запутанной вероятностной матрице. Для того чтобы оптимизировать выход, необходимо избавиться от этой переменной.
– Между прочим, эта «переменная» отдала три десятилетия своей жизни на служение родине, – огрызнулся Коллинз. – Странно, почему в нашем деле чем высокопарнее слова, тем низменнее поступки.
– Дерек, прекратите! Самые грязные руки у вас – если, конечно, не считать вашего мальчика Джэнсона. Проклятую машинку для убийства. – Представитель РУМО сверкнул глазами на помощника госсекретаря. – Пусть этот Джэнсон попробует свое собственное лекарство. Теперь я выразился достаточно ясно?
Поправив черные пластмассовые очки, Коллинз бросил на аналитика взгляд, полный неприязни. И все же не оставалось сомнений, в какую сторону дует ветер.
