Кроме работы мои мысли возвращались к кооперативной квартире, которую я строил когда-то, еще будучи главой иного института. Стены давно готовы, в этом году время на «усадку» фундамента должно завершиться и можно будет делать внутри ремонт и закупать мебель. Сдавать в аренду мне эту квартиру никто не даст — не те времена, но уж придумаю что-нибудь. А то зависеть в жилищном вопросе полностью от государства не хочется. Сейчас я на должности и живу здесь, а завтра снимут или переведут куда-то — и все, на улице что ли окажусь? Не хотелось бы.
— Ты был прав, — заявил мне Борис, растянувшись на пледе.
Мы сидели на берегу реки, отдыхая после заплыва на лодках. Люда следила за Лешей, пока тот бултыхался на берегу. Совместить гоночный заплыв среди любителей лодок с выводом на пикник семьи было моей идеей. Только вот Борис пока один, что немного огорчало мою половинку — поболтать Люде было особо не с кем. Хотя она уже поглядывала заинтересованно на молодую семейную пару, расположившуюся в десятке метров от нас. Может и не удержится и пойдет знакомиться.
— В чем? — лениво спросил я друга, прикрыв глаза.
Руки после нагрузки ныли, но не болью, а приятно как после хорошей тренировки. Рядом стояла бутылка с морсом, из которой я выхлебал почти половину, и двигаться, и о чем-то думать не сильно хотелось. Тем более теплое апрельское солнышко пригревало очень хорошо, обещая более раннее начало летнего сезона. Да и выбрались мы на этот пикник при первой же возможности — а то опостылело сидеть в квартире, как Люда выразилась.
— Про Германию. Их Гитлер — никакой не коммунист. Да и социалист из него… непонятный, — друг досадливо поморщился.
— Что же заставило тебя поменять свое мнение? — стало мне интересно.
— Первое что он сделал — отменил свободу собраний и союзов! Представляешь? Социализм — это ведь про коллективное управление, а запрет собраний и союзов прямо противоречит этому. Да еще и сделали германцы это якобы из-за того, что пожар в рейхстаге у них устроил наш разведчик. Ну это ни в какие ворота! Ясно ведь, что капиталисты стараются, чтобы мы не объединились, а он на поводу у них идет!
— Ну, я сразу сказал, что «национал» — это про одну нацию, — все также лениво ответил я другу. — Так что тебя смущает? Для своего народа он старается? Хоть что-то сделал?
Было видно, что тот наш давний разговор зацепил Борю, вот он внимательно и следил за событиями, что в Германии происходят. Так что ответил он быстро, не задумываясь.
— Закон приняли, о ликвидации бедственного положения народа и государства. Но странно: вроде в названии говорится о народе, а по факту, почитал я его положения, там лишь о том, кому власть принадлежит написано. И вот в пунктах о народе ни словом не упомянуто!
— Диктат? — хмыкнул я. — Но не народа?
— Да! У нас тоже диктатура прописана, но не конкретного органа власти или там человека — а пролетариата. Главные у нас — рабочие, а не те, кто в правительстве заседает, — я мысленно улыбнулся такой наивной трактовке. Все же Боря — больше инженер, чем политик, и в нюансах пока разбирается слабо. — Потому у нас и собрания никто запретить не может, и союзы новые только появляются, да расширяются. Да то же политбюро взять — это ведь не один человек, а несколько авторитетных представителей разных коммисариатов. И они вместе голосованием решают, как мы будем жить дальше! Эх, — тут он вздохнул, и запал дальше говорить у парня пропал.
А я задумался, стоит ли теперь идти к товарищу Сталину с предупреждением о будущих проблемах с новым режимом в Германии? Данных, опираясь на которые я могу дать свой прогноз, уже достаточно, раз даже далекий от политики Боря начал сомневаться в нашей дружбе с Гитлером. Но тогда и Иосиф Виссарионович уже сам должен быть в курсе проблемы. У него под рукой целый институт есть, который как раз и занимается прогнозированием, в том числе и таких вещей. Ага, если им дать задание. Но вот было ли оно?
