Капитал, почуявший нарождение организованного пролетариата, старается быть скромным. Он имел уже достаточно показательный урок. Выведенный из терпения, взбешенный растущими дороговизной и безработицей пролетариат в августе 1918 года, в первый, правда, раз в Японии, решился на открытый бунт, получивший название «рисовых беспорядков». О нем с содроганием вспоминают до сих пор. Экономическое неравенство, конечно, огромно. Налоговый пресс работает неравномерно и всей своей тяжестью обрушивается на крестьянство. Политические права тоже преимущественно в руках крупного землевладения и промышленности, и все же парии в Японии только «эта» – жители городских окраин, промышлявшие из века в век сдиранием шкур с убитых животных, а раньше и рытьем могил для казненных преступников. Но и «эта» теперь больше в преданиях и в рассказах романистов. В Японии очень много отвешивают поклонов друг другу, но не раболепствуют. У прислуги каторжная работа, низкая оплата труда, но нет и тени высокомерного с ней обращения. И хозяйка и прислуга – японки, обе любят трубку у хибачи и обе склонны к болтовне и лени.
В августе прибыл в Японию мой большой друг и сотоварищ по работе в военной академии генерал Н.Н. Головин. Талантливый профессор и крупный организатор, он до войны был душой реформаторской деятельности в академии, проводником нового прикладного метода в преподавании, сменившего старую закостенелую схоластику, отставшую на добрых полвека от современности. Н.Н. Головин был автором совершенно нового курса «службы Генерального штаба», читал ряд крайне интересных лекций по стратегии, истории военного искусства (Наполеоновский период) и пр.
Революция застала его на посту начальника штаба Румынского фронта, после он оказался за границей, где принял уже некоторое участие и в широкой политической работе, благодаря большим связям во Франции и Англии.
Он направлялся в Сибирь, имел большие полномочия от союзников и предназначался к занятию высокого поста по руководству сибирскими вооруженными силами в роли ближайшего сотрудника Колчака.
Головин высказал крайнее удивление, что я не у дел, и прибавил, что он мыслит свою работу в Сибири при непременном моем участии и при содействии еще двух-трех из наших общих друзей.
Я заметил Н.Н. Головину, что он, вероятно, плохо представляет себе обстановку Сибири. Не желая его разочаровывать, я условился начать с ним деловые переговоры лишь после того, как он, лично побывав в Сибири, сохранит то же настроение, что и сейчас, и будет звать меня телеграммой.
Отсутствие телеграммы я буду расценивать как правоту моего мнения об Омске и свободу от всяких перед ним обязательств.
К этому времени для меня становилось совершенно ясным, что, с одной стороны, союзники, в том числе и японцы, не дадут серьезной боевой силы на Уральский фронт, с другой – что судьба этого фронта, а вместе с ним и судьба Омского правительства предрешены. Все попытки омской и владивостокской прессы, а равно усилия не имеющего никакого авторитета «Русского пресс-бюро» в Токио по раздуванию в победы частичных успехов нисколько не изменяли положения. Красный шквал неудержимо катился к Иртышу, в тылу усиливалась партизанщина. Узкая полоска земли вдоль железнодорожной магистрали не перерезалась лишь благодаря усилиям союзных отрядов, которые, чуя близкий исход, давили на население и еле сдерживали его негодование свирепыми карами и разорением.
Делалось очевидным, что до Иркутска, до района, где находятся японские войска, дело антисоветского движения надо считать проигранным. Весь вопрос только во времени. Таким образом, намечалась новая фаза борьбы, теперь уже на территории трех дальневосточных областей (Забайкалье, Приамурье и Приморье).
С потерей Омска и вообще всей Западной Сибири едва ли были основания допускать, что власть сохранится за Колчаком и его правительством, даже в том случае, если бы ему удалось сохранить армию, отводя ее за Байкал.
Возникал естественный вопрос о замене или, вернее, о создании новой власти для трех упомянутых областей, о создании такой власти, при которой этот край, до окончания внутренней Гражданской войны (борьбы), мог бы быть вполне гарантирован от захватов извне. Последнее опасение было чрезвычайно серьезным.
Весьма активная часть японской военной партии определенно намекала на желательность объединения этих областей под властью Семенова и под протекторатом Японии. Последствия этой комбинации нетрудно было определить. Поводов к отторжению столь ценного для России края можно было найти немало. Уже выдвинутая японцами идея буфера предоставляла бы им достаточно оснований для изоляции этих областей в целях преграждения переноса «большевистской заразы» в находящихся под их влиянием Северную Маньчжурию и Корею.
Выдвижение Семенова отвечало и тем русским реакционным группировкам, которые обслуживали атамана и мечтали о создании белого «оазиса», из которого, в конце концов, можно было бы двинуться на Москву и на худой конец – остаться под покровительством и защитой доброжелательной Японии.
