Форт с точки зрения строительного искусства представляет исключительный интерес. Это целый подземный город, предусматривающий долгую и упорную борьбу. Генерал Федоров с горечью смотрит теперь на своего «мертвеца», как он называет крепость.
Действительно, замерла всякая жизнь в этом огромном лабиринте гор, скал и долин, среди бетона, железа, в опустелых жилищах строительных рабочих…
Самые сокровенные утолки доступны теперь чужому любопытному глазу. Ходят слухи, что и наши более секретные документы, перевезенные для сохранности в Хабаровск, давно находятся в «дружеских руках».
Заключительный аккорд осмотра – шествие по потерне (подземной галерее) длиной до полуверсты, под огромным слоем скалистого грунта – положительно страничка из Майн Рида.
Ступеньки покатого хода покрыты толстым слоем льда, катимся вниз «на сиденье», хватаясь за проложенные телефонные провода.
Лед все нарастает, ход суживается, впереди страшная узкая щель.
Большая неприятность – потухли факелы. Жуть, ледяная могила. Как-то проскочили страшную щель.
Я с облегчением вздохнул, с трудом выбравшись на воздух.
На обратном пути долго сидели в снегу, еле добрались до Второй речки (пригород Владивостока), где подкрепились бензином.
Следов японских укреплений не нашли, кроме небольших оборонительных окопов в местах стоянки их войск и в расположении постов и караулов. Обычные меры предосторожности.
Ни брать, ни оборонять крепости японцы, конечно, не собираются, им никакой нужды в этом нет.
Опыт Вердена совершенно достаточен для того, чтобы постичь истинную ценность Владивостока в его современном состоянии.
На Второй речке видел школьников из детской петроградской колонии. Многие сильно выросли, одеты бедно – в китайские кофты, все почему-то сильно кутаются. Здесь эпидемия тифа – медицинская помощь ничтожна291.
День чудесный. Пошел побродить по так называемому семеновскому базару. Чем только здесь не торгуют! Среди разговоров неоднократно слышались неодобрительные отзывы об «убегающих» в Японию. Отношение масс к этим «побегам» определенно отрицательное.
За обедом в «Золотом Роге» мои случайные соседи удивлялись нарождающейся в массах дисциплине: «Посмотрите, в каком порядке стоят трамвайные хвосты, а ведь нет ни городовых, ни писаных строгостей. Поняли люди, что так лучше, и конец».
Я сам обращал на это внимание – явление отрадное.
Вечером заходил председатель правительства А.С. Медведев, он только что вернулся из Никольск-Уссурийска, нашел, что там положение в войсках лучше здешнего. А здесь, действительно, не все хорошо: всюду выборное начало, во главе некоторых полков солдаты… Последнее не так уж плохо, если выдвигаются толковые солдаты. Генералы не справляются с духом эпохи – ничего не поделаешь! Хуже, что вновь установленный институт политических «уполномоченных в войсках», видимо, не достигает цели – войска их плохо слушают. Кроме того, и выборные командиры, и политические уполномоченные с большим уклоном к демагогии и болтовне.
По мнению Доманевского, японцы не очень считаются с Краковецким и он потерял охоту к ним ездить. Вообще, Доманевский настроен мрачно, жалуется, что нет ни помощников, ни работников.
Боголюбов, вернее военный совет, беспокоится относительно прорвавшегося за Иркутск отряда генерала Войцеховского, просит меня протелеграфировать ему здешнюю обстановку и, таким образом, ослабить влияние на него Читы, то есть Семенова.
Утром заходили Колокольников и Гребенщиков. Первый в смятении, злорадствует, что за три недели своего существования новая власть ничего не сделала в области финансово-экономической.
Я заметил: «У вас ведь было в распоряжении не три недели, а год, но как будто бы и вы сделали в этой области не больше».
«Да кто же знал, что Колчак только и мог слушать, когда курили фимиам его талантам и величию», – оправдывался Колокольников.
«Кто же виноват? Сами создали себе божество, оказавшееся негодным».
«Плохо дело, – продолжал Колокольников, – совсем разорен, а годы уже не те и энергии прежней нет. Говорят, большевики нисколько не переменились, в Томске назначили контрибуцию в 25 миллионов рублей, не внесли в срок – пятерых расстреляли, двое из моих друзей»292.
Так развенчиваются политические кумиры под ощущением личных неудач.
Гребенщиков рассказывал о начале дипломатических сношений: «Мы отнюдь ни у кого не просим признания, а ставим всех перед фактом существования нового правительства».
Позиция правильная, а главное – и единственно возможная, другого ничего не выдумаешь.
Заходил Доманевский. Он, видимо, сильно утомляется: при неналаженной бестолковой работе приходится напрягать мозги и волю 13–15 часов в сутки. Для привыкшего к систематической работе ума это невыносимо. Доманевский жалуется: «Ясно вижу: часть офицеров определенно саботирует, часть перегружена работой, часть хочет работать, но не умеет».
