Характерно выступление одного из крайне левых представителей Барг-Абрамова, который, обращаясь к правым, с пафосом заявил: «Отныне национальное знамя перешло в наши руки, и мы его сумеем защитить».
Этот неожиданный патриотический порыв слева, видимо, разделялся присутствующими и особых возражений не вызвал. Японское выступление оказалось хотя и кратковременным, но довольно прочным объединяющим цементом.
Я лично, как несущий всю тяжесть ответственности за исход начавшихся переговоров, чувствовал большое удовлетворение, выходя из зала собрания. Атмосфера слухов и предположений разрядилась в значительной степени. Горизонт стал яснее, в стороне остались лишь чистые приверженцы Семенова, Калмыкова и чужие штыки.
В худшем положении была провинция. Она пока предоставлялась самой себе, жила слухами, порой совершенно нелепыми, причем особенно муссировалось выдумка, что «во Владивостоке давно уже нет и следа земского правительства».
Там, в области, еще происходили стычки, население жило директивами местных и заезжих вожаков, руководствовалось здоровым «инстинктом земли».
29 апреля были закончены работы согласительной комиссии. Они составили особый акт соглашения русского и японского командований, который в этот же день и был подписан сторонами, а затем и утвержден мною и японским главнокомандующим генералом Оой.
Временное правительство санкционировало соглашение и считало его вошедшим в силу с 29 апреля.
За несколько дней до подписи соглашения у меня был чрезвычайно напряженный разговор с генералом Оой, на котором присутствовали генерал Такаянаги и профессор Хигучи (как переводчик). Вопрос касался соответствия властей, причем генерал Оой противопоставлял свое служебное положение Временному правительству и настаивал, чтобы подготовляющееся соглашение было подписано с одной стороны им и с другой – Временным правительством.
Я категорически восставал против этого, выдвигая положение, что в данном случае договариваются русское и японское командования, уполномоченные на это своими правительствами, и что окончательное закрепление соглашения должно быть сделано подписью японского главнокомандующего и моей.
Я был одинок против моих собеседников. Бой был неравный. У меня не было армии, ее ощетинившиеся остатки ушли в сопки и на север, но они ушли не навсегда, как не навсегда останется ослабленной и вся Россия. Я опирался на это сознание в моей одинокой борьбе и не уступал.
Победа осталась за мной. Ее пытались ослабить необходимостью приложения моих письменных полномочий от Временного правительства на окончательное соглашение. Это была мелкая, не вполне рыцарская придирка, против нее я не возражал.
Итак, «Дальневосточный Брест», как остроумничали тогда во Владивостоке, был подписан. Соглашение[59] это, «не касаясь вопроса о виновности и ответственности той или другой стороны», предусматривало немедленное прекращение боевых действий «между находящимися в различных районах области отрядами русских и японских войск»; устанавливало 60-верстную зону вдоль линии Уссурийской железной дороги и Сучанской ветки (30 верст в каждую сторону), в которой не могли находиться, одновременно с японскими войсками, какие бы то ни было русские вооруженные силы; для поддержания же общего порядка и спокойствия и исполнения милицейских обязанностей в указанной зоне должны были организоваться русские военно-милицейские части, вооружение и численность которых устанавливались взаимным соглашением обоих командований.
Затем соглашение предусматривало вопросы: об охране железных дорог, об оружии и других боевых материалах, о военных заводах и складах, захваченных японцами, о правах на занимаемые японскими войсками казармы и другие здания и пр.
Принятые условия соглашения, конечно, были тяжелы и обидны для русского самосознания, но выхода не было. Та борьба, которая началась в крае, не сулила ничего иного, кроме лишних жертв и разоружения. Уже и тогда разрушения одной Уссурийской дороги «не поддавались учету».
Председатель русской стороны комиссии Цейтлин при подписании соглашения выразился в своем заключительном слове:
«С тяжелым чувством я подписываю настоящее соглашение, и для меня является утешением только мысль, что эта подпись является первым шагом к сближению обоих народов… что настоящее мое тяжелое чувство является преддверием светлого будущего, по поводу чего я и не могу скрыть своей радости».
Большое содержание вложил в свое заключительное слово и председатель японской стороны:
