Ух, какие мы категоричные. Не хочешь делиться с дядей? А если дядя заставит? Ну, скажем, посредством хорошего ремня и порки? О да, я определённо хочу, чтобы ты приехал, пусть в этот раз мы и обойдёмся без прелюдии и метаний на пороге.
– Идёт. И всё-таки? Думается мне, что ты…
– И не напрягайся. Жди.
– Что ты пиздишь, дорогуша, – договариваю, уже услышав короткие гудки.
И тут же запоздало дотлевшая до фильтра сигарета почти обжигает мне губы.
Зараза!
Выдёргиваю изо рта и выбрасываю в раковину, тут же выкрутив кран с холодной водой. Шипит, но упорно не желает тухнуть и едко дымит. Ещё крутануть и… Всё, баста – подхваченный водоворотом окурок скрывается в сливе.
Вот чёрт… Быстро мотаю головой – не хватало ещё следить за судьбой какого-то там бычка. Окончательно ёбнулся.
Отложив мобильник, тянусь к дверце холодильника, но, схватившись за ручку, замираю и, прежде чем достать непочатую бутылку пива, стаскиваю футболку через голову. Жарко.
***
Изволит явиться спустя пару бутылок пива, одну бутылку газировки, половину макси-пиццы и откровенно бездарного фильма для взрослых по кабельному. Полтора часа в приятном полумраке. Мне кто-нибудь объяснит, почему в роли лолли-школьниц выступают старые, обросшие с ног до головы целлюлитом бабищи далеко не первой свежести? Или я смотрю не ту порнуху? Тогда полжизни зря прожито, не иначе.
Входная дверь почти всегда не заперта, и когда до моего слуха доносится негромкий хлопок и клацанье защёлкнувшегося замка, я не особо удивляюсь.
Лениво потянувшись, выключаю телек, отставляю бутылку на пол и неторопливо тащусь в коридор, мимоходом размышляя, удержатся ли на бёдрах расстёгнутые джинсы или всё же съедут из-за тяжёлого ремня.
Дожидается меня в коридоре, привалившись к стенке, и выглядит как минимум как… броско выряженная шлюха. Джинсики, маечка, голые коленки и руки, "поплывшая" боевая раскраска и тщательно уложенные волосы. Наводит на мысли о плоских анорексичных ночных бабочках. И это что же, я, выходит, тоже частенько напоминаю перепившую намазанную трансуху? Да быть не может…
Молча вскидывая брови, выжидательно пялюсь на Кайлера.
Или всё-таки может?..
Запах тяжёлого мужского парфюма, сладкого алкоголя, сигаретного дыма, ещё чего-то трудно различимого, но крайне приторного.
Начинаю понимать. Кошусь на его сложенные на груди ладони, вернее, на накрашенные ногти.
– Эскорт?
Хмыкает и пытается проморгаться, словно прикорнул ненадолго у стены, и сейчас яркий свет мешает ему сориентироваться.
Я знаю ответ, ещё до того, как разлепит губы. Значит, это жалкое подобие проституции. Спишь с ними? Или только шатаешься по клубам, подставляя упругую задницу под засаленную ладошку? Что из этого?
– С меня десятка за догадливость. Ну, так что? Я пройду, или прямо здесь?
Киваю вглубь квартиры и молча разворачиваюсь, направляясь к кровати.
Но… Не хочу.
Зубы сводит, и всё, что можно назвать мной, в большей или меньшей степени против. Против того, чтобы делать это вот так. Не с ним. Не хочу сухо и по-деловому трахать собственное отражение.
Догоняет меня у перегородки, оттесняет плечом и, повернувшись спиной, быстро стягивает майку. Мелькают худые лопатки и синюшная в потёмках кожа. Уверен – холодная. Возится с застёжкой на джинсах, а я, опустив взгляд, замечаю, что он босой.
Вспоминаю, как сам скакал по сцене на одном из первых концертов, натянув кеды на голые ноги. Вспоминаю, как потом в перерыве матерился сквозь зубы и пытался стянуть это адское оружие пыток и, залепив пластырем стёртые в кровь пятки, шнуровал эти же кеды снова. И назад, на сцену. А там уже не больно вовсе – адреналин топит, перекрывает всё, кроме волны абсолютного, ни с чем не сравнимого восторга, эйфории.
Лязг мелочи в карманах упавших джинс. Переступает через них и коленом опирается о кровать, медлит.
Обнажён.
Больше ничего нет.
Боком ко мне. Опущенный подбородок, веки сомкнуты.
В груди ворочается что-то, скребёт, тут же раздражая свежие царапины не то кислотой, не то ещё чем-то едким. Поди разбери, что там гложет, когда скрыто под рёбрами.
– Ты там уснул?
– Нет, смотрю на тебя.
Хмыкает, и я вижу только скривившийся уголок рта. Словно очнувшись, мотает головой и, забравшись на кровать, укладывается на спину. Ещё заминка, и… разводит согнутые в коленях ноги.
– Нравится то, что видишь?
Только на его лицо. Кажется, не выражает ничего, никаких эмоций, но словно слой на слой, и под этим, первым, наспех налепленным, проступают совершенно иные контуры. Хмурюсь, всматриваюсь и никак не могу отбросить все эти склизкие жалостливые думки и, наконец, сделать то, ради чего его сюда вызвал.
Но… Стрёмно, одним словом.
– Так нравится?
– Ты знаешь, что нравится.
Тонкая, адресованная в пространство ухмылочка.
Подхожу поближе и не могу не признать, что любезно предоставленный вид меня возбуждает. Ещё как, но словно не верно всё, и дело не в вопросах нравственности. Не пересчитать всех перетраханных мной шлюх и обманутых наивных дурочек, и никогда, никогда ещё мне не было так безбожно стрёмно. Другого слова не подобрать.
