– Да иди ты!..
– БЫЛ КТО-ТО ЕЩЁ ИЛИ НЕТ?!
Затихает. Я затыкаюсь тоже.
Не ожидал, что сорвусь вот так. Что вылезет наружу, что не смогу…
Взглядом почти ощупывает моё лицо. Бледнеет, только от ладони яркий след. Молчит.
Легонько сжимаю его плечи, встряхиваю.
Бесполезно, только глаза становятся совсем огромными, округлившимися. Кажется, даже влажными, но отчего-то не верю, что смог достать его так просто. Скорее, он снова играет, не желая отвечать.
Пытаюсь ещё раз, но к хуям церемонии. Тщательно проговариваю каждый слог, так что любой логопед бы удавился от гордости, негромко, но словно вбивая гвозди:
– Тогда я переверну тебя на живот, поставлю на четвереньки и проверю сам, насколько ты разъёбан. Хочешь? – окончание особенно вкрадчиво, куда тише, чем всё остальное.
Кая передёргивает.
– Только ты, хотел вывести тебя, проверить, насколько ты запал на меня. Доволен?
Что, прости?.. Ещё раз можно? Я, видимо, херово чистил уши, или мышиное дерьмо ненароком набилось.
– А ты? Доволен?
Снова облизывает губы. На этот раз нервно, язык едва мелькает.
– Более чем.
Прикрываю глаза.
– Ты имеешь все шансы остаться калекой после следующего. Усёк?
Энергично кивает и, не рассчитав, гулко впечатывается затылком в паркет. Морщится.
Вот оно, то самое – отголоски морального удовлетворения.
– Усёк. Я хочу, чтобы твоя кредитка осталась у меня. Разблокируй.
Неприятно покалывает внутри. Впрочем, с чего бы это?
– Прости?..
– Бог простит. Хотя в твоём случае я бы не особо надеялся. То, что слышал: хочу твою кредитку.
– А с какого это хуя?
Приподнимается на локтях, и мне приходится резко отклониться назад, чтобы не поймать его лоб своим.
– Тогда отпусти меня. Сейчас.
Бесишь. Бесишь до судорог в мышцах и печёночных колик.
Во что я ввязался?! Какого чёрта затеял всё это?! Какого члена сам не вышел тогда на съёмочную площадку?!
Поднимаюсь на ноги и отступаю, оборачиваясь к зеркалам.
Вижу, как и он тоже, шатаясь, поднимается и наблюдает за мной. Тоже в отражении. Подходит ближе, останавливается левее, почти у самой двери.
– Но ты – мой. Мой с потрохами, понял? Когда я захочу и сколько я захочу. И пока я хочу, ты – моя…
Запинаюсь, но он тут же любезно подсказывает:
– Зубная щётка?
– Верно. Пока мне не надоест.
Вижу его кивок в отражении. Молча поворачивается и делает шаг в сторону двери.
– Далеко собрался?
– Прости?
С чувством полного удовлетворения ухмыляюсь, понизив голос до возможного предела, выходит сочный бас:
– Остаёшься здесь.
Ощущение свершившейся маленькой мести.
Оборачивается через плечо и строит недовольную мордашку:
– Ну уж нет! Я не собираюсь сидеть на коврике, как твой пёс.
Закатываю глаза. Надоело. Слишком много разговоров.
Шаг вперёд, ладонь ложится на его плечо, в который раз уже за вечер пальцы касаются выпирающих ключиц, нажимают на них, едва ли не гладят.
Ёжится, отступая. Дёргаю на себя и, оказавшись максимально близко, другой ладонью снова, за волосы. Шипит.
– Пусти или…
С удовольствием заканчиваю за него:
– Или что? Вмажешь мне? Так давай.
Пытается вырваться, уцепиться за мой локоть, и я, прикрыв глаза и впервые за вечер не сдерживаясь, дёргаю его пустую башку в сторону так сильно, что раздаётся хруст.
Хруст треснувшего зеркала, в которое я впечатал его лицом. Его правой стороной.
Как заворожённый наблюдаю за отражением. Как искажается его лицо, преломляется, распадается на несколько маленьких картинок.
Нажимаю сильнее.
Морщится, и зеркало ещё больше коверкает, почти карикатурно отображает.
Переступаю с ноги на ногу, останавливаюсь за его спиной и не позволяю дёрнуться. Не позволяю оцарапать, испортить лицо.
Пытается пошевелиться – давлю сильнее. Шипит.
Помедлив, разжимаю скатившиеся на предплечье пальцы и оглаживаю ими его бедро, неторопливо вожу по грубому шву.
– Я должен быть уверен, что кусочек не отхватит кто-то ещё.
Усмехается, почти полностью копируя меня, разве что в разы хуже владеет голосом, и у него не выходит изменить тембр так же резко.
И пусть. И так нравится.
Даже не знаю, что будет вернее: что я круто попал или же что пропал. И хитрый мальчишка явно понимает это не хуже меня.
– Тебе жалко, что ли?
Отвечая, легонько дую ему в затылок, так чтобы, скосив глаза, заметить, как мурашки разбегаются по открытой шее:
– Иди на хуй.
– А это… – сбивчиво, явно языком касаясь губ, точно не разглядеть из-за искорёженной росчерками зеркальной глади, – Это входит в прайс?
– Первой строкой. Жирными буквами.
Ещё одна ухмылка.
На этот раз выходит лучше, уже ближе. Ближе, как и его пальцы, невесть когда успевшие расстегнуть пуговицу на моих джинсах.
Глава 9
Херовы лифты с их донельзя пафосными, отполированными до блеска зеркалами! Почему нельзя было налепить одно или вовсе ограничиться панелями из вишнёвого дерева или из ещё какой модной срани? Да уж, конечно, куда там! Должно быть, это заговор всех выпендрёжных дизайнеров! Зеркала! И побольше, побольше! На все четыре стены, от пола до потолка, ещё и поручни, мать их, натёрты так, что на их изогнутой поверхности я умудряюсь разглядеть своё вытянутое перекошенное ебало.
Его. Его еба… Да чёрт вас всех драл!
