Он не станет убегать от меня. Не станет давить на жалость и умолять не портить рожу. Не станет, потому что и вовсе не видит меня.
Не видит, сгорбившись и обнимая колени. Не отводит взгляда от старой, перемотанной скотчем трубки. Настолько древней, что даже экран, настойчиво отсвечивающий входящий вызов, чёрно-белый. Смотрит с таким ужасом, что я тут же понимаю: вот он источник всех его проблем. То самое, ради чего он готов разорваться напополам. То самое, чего он боится куда больше меня, Ларри и всех других проблем вместе взятых.
И гадское чувство внутри, которое гнало меня в этот отстойник, как-то теряется, угасая, отходит на второй план. Растерянность даже, мерзотное осознание, волна схлынула, и чёрта с два теперь хватит запала на то, чтобы…
Звонок обрывается и зубодробительная вибрация тоже.
Это-не-касается-тебя-Рен.
Ладно, детка, хватит строить из себя жертву, иди-ка сюда…
Шаг к нему, чтобы рывком вздёрнуть на ноги и вжать в ближайшую стену, хорошенько приложив упрямой головёнкой, а после того, как очухается, навешать хороших плюх, но упрямая адская машина начинает трезвонить снова. Да так, что выпавший в прострацию Кайлер дёргается всем телом и с чувством впечатывается затылком в батарею. Поскуливает от боли и словно не может заставить себя заткнуться, кусает губы, пальцами стискивает предплечья и взгляда не сводит с мерцающего ряда цифр. Словно вот-вот разрыдается, ударившись в самую настоящую истерику.
Так и замираю рядом, вытянув руку, не касаясь, с недоумением наблюдая.
Не замечает. Не видит в упор. Только чёртов мобильник.
Пытаюсь привести мысли в порядок, сосредоточиться, выбросить его к чертям из башки и стрясти хреновы снимки наконец. Собираюсь уже выпотрошить его старый, под завязку забитый хламьём рюкзак, как… Новый всхлип.
Да чтоб тебя черти драли!
Подбираю это адское устройство быстрее, чем успеваю подумать об этом. Подбираю и, мельком глянув на ряд абсолютно не информативных цифр, принимаю вызов.
Кай вздрагивает, с силой закусив нижнюю губу, поднимает голову и замирает. Так пялится мне в лицо, словно пытается нашарить и выдернуть душу.
Голос по ту сторону линии связи не дожидается даже короткого "да", не уточняет личность принявшего вызов. Он говорит. Очень сухо и размеренно, кажется, даже паузы выдерживая одинаковые. Говорит и говорит. Словно читает с монитора, словно статичен и принадлежит устройству. Это его так боится Кай. Он говорит, а я слушаю, с каждым началом новой фразы всё глубже и глубже вгоняя ногти в ладонь. Слушаю и, лишь только когда говорящий прерывается, всё так же размеренно, донельзя вежливо интересуется, придёт ли мистер разрешить возникшую ситуацию, соглашаюсь, а после, отчего-то не в силах пошевелиться, слушаю короткие гудки, пока на линии не станет тихо.
Рефлекторно, просто на автомате пихаю телефон в карман и с силой стискиваю виски пальцами.
– Чёрт… Вот же… Блядство, Кайлер!
Сказать, что в башне кипит, как с перепоя, – ничего не сказать. Бурлит и выхода не находит. Надо же было так, а!..
Всё-таки ставлю мальчишку на ноги и, намотав полы его расстёгнутой застиранной кофты, встряхиваю. Вжимает голову в плечи, перехватывает мои пальцы и… Его ледяные.
Отпечатывается где-то на рёбрах. Сдавливает. И перекинуть не на кого – только сам, только попытки жалкие.
– Ты должен был открыть свой блядский рот и сказать мне. Сразу.
Ресницы мокрые.
Ёбаный Сатана.
Начинает дрожать, как если бы его подключили к сети в двести двадцать.
Должен был сказать мне. Должен был.
Не размыкает губ. Пялится. Пялится, и я клятвенно обещаю себе, что просто так не оставлю это. Не оставлю его блядскую выходку с наручниками, что отберу у него и свой мобильник, вытрясу, куда заныкал снимки, вломлю как следует, но… Потом. После того, как разгребу куда более серьёзное дерьмо. После того, как мышиный хор в голове престанет трезвонить оду Мудака Года в мою честь.
Отпускаю его, чтобы перехватить за предплечье, и, не заморачиваясь, свободной рукой цепляю рюкзак, отпечаток дна которого так и остался посреди маленькой комнаты. Должно быть, тут не жил никто пару недель или около того… Верно же. Не здесь. У меня.
Не вышло бы затянуть вязки одной рукой, и поэтому просто пытаюсь зацепить на магнитный замок. Сломан. И этого не заметил тоже. Не заметил, почти каждый день запинаясь об этот мешок у себя в коридоре. Не заметил и перешитых ручек и выломанный карабин.
Невольно пальцы сильнее стискиваются, впиваются в безвольно повисшую руку. Ни звука не издаёт, смотрит в пол. А меня почти душит здесь, душит клубами пыли и чёртовым крошевом штукатурки, запахами и налипающим на зубы привкусом чего-то мерзкого, как строительная замазка.
Вот чёрт! Снова звонит. Но на этот раз мой.
Никак не могу перестать пялиться на Кая, на синюшные губы и опущенный подбородок.
