Вздыхает, подтягивает колени к груди и жмурится от боли. Обхватывает их, сцепляя пальцы в замок.
Понятливо усмехаюсь краешком рта.
– Что, задница болит? Хочешь, подую?
– Да иди ты… – огрызается вяло, без энтузиазма и желания продолжать спор. Тем более что его желудку сейчас ещё хуже, чем моему – я не жрал всего около суток, а Кайлер, должно быть, больше.
Жалобно косится на холодильник.
– Я уже заказал пиццу. Давай, детка, расскажи мне всё. С самого начала.
Выдыхает медленно-медленно и пристраивает подбородок на коленях, хотя и не может сделать этого, не поморщившись. И, словно передумав, решив сменить позу, протягивает мне руку запястьем вверх, и я вижу цифры. Истёршиеся, явно набитые толстой иглой и синей тушью.
Так вот что это значит. Дата.
– Моя мама не всегда была такой. Но и, знаешь, не пылала ко мне светлыми чувствами. Я словно просто, ну… Существовал для неё. Был и был. Меня тогда как-то не заморачивало всё это. Меньше внимания – меньше контроля и нравоучений. Но Кира, моя старшая сестра, была другой. Другой для неё, я имею в виду. Понимаешь?
Киваю, не решаясь прервать его, раскрыв рот. Ниточка тонкая, едва вьётся, боюсь оборвать её своими комментариями и только слушаю, только смотрю, как начинают подрагивать его губы.
Он не собирается плакать, голос звучит ровно, почти равнодушно, но… Незримое, в воздухе зависшее НО присутствует.
– Наверное, я тоже был тем ещё дерьмом… Первый курс университета, я уже взрослый, все дела, и сестрёнке частенько приходилось притаскивать меня домой, предварительно прошвырнувшись по парочке не особо-то цивильных мест. И я не о тех клубах, в которые ты носишь свою задницу. И близко нет. Мать купила ей новенькую Хонду на двадцать один… Через месяц её лицо отскребали от остатков лобового стекла, через которое она вылетела, столкнувшись с Ауди бухого говнюка вроде тебя. Понимаешь?
Не дышу. Каждое слово, вздох, паузу между слогами ловлю, слушаю.
Снова опускаю голову вниз.
Не спугнуть.
И наконец он произносит то, о чём я и так догадался. Не сложно было сделать выводы.
– Она меня забрать поехала. Я сам позвонил.
Сглатываю.
Слишком громко, должно быть, потому что Кай дёргается, едва не падает со своего насеста и страдальчески сжимает побелевшие губы.
Хочется утащить его хотя бы на диван и действительно подуть, погладить, убрать то, что сам и сотворил.
Не раскаиваюсь.
Ни о единой минуте не жалею.
– Ну и… Ты догадался, наверное, что было дальше?
Разглядываю бороздки на столе.
– Твоя мать двинулась?
Размашисто кивает, на мгновение прижимаясь к коленям лбом.
– Точно. Двинулась. Осатанела. Поехала крышей. И мне было так страшно тогда, что я не мог осознать всю глубину той жопы, в которой оказался. Разумеется, она потеряла работу. Когда жрать стало почти нечего, я нашёл подработку. Первую. И как мне казалось, это был просто адский труд.
Нервно усмехается и прикусывает ладонь, чтобы не рассмеяться. На меня не смотрит. Кажется, вообще никуда конкретно глаза не обращены, словно внутри себя копается, воспринимая реальность не более чем антураж.
– Потом ещё одну. А ей было всё хуже. А я никак не понимал. Догнал, только когда мамочка – бедная, с головой рассорившаяся мамочка – набросилась на меня с чугунной кочергой. И я сбежал тогда. Знаешь, наверное, никогда не забуду, как это – босиком по колкому снегу, когда ступни сводит, а судорога… Ой, да не важно это, я… Я…
Тяжело даётся, словно он и сейчас бежит. Убегает, сверкая голыми пятками. Убегает, едва не примерзая к раскатанной дорожке.
Тяжело, словно лёгкие от быстрого бега сводит, словно первый раз за долгое время рассказывает, копается во всём этом, словно поглощает его.
Но мне нужно, безумно важно знать всё это. Сразу всё, не крупицами. Сразу и сейчас.
– Просто продолжай, малыш.
– Кто-то из соседей вызвал полицию. Ну, а дальше завертелось. Её признали невменяемой, дом ушёл с молотка за долги, и я пришёл в себя в однокомнатной квартирке на самой окраине с парой тысяч зелёных, которых не хватало даже на один курс терапии, и с полным хаосом в башке.
– Когда всё случилось?
– Около года назад.
Э… Что?
– Как это? Как это вообще возможно? Ты должен был въёбывать даже без перерыва на поссать, чтобы собирать такие бабки. Не чаевыми же в пиццерии падало?
Пожимает плечами в ответ.
– Я сейчас и сам не понимаю уже, КАК. Подработки, квартира в заём, дипломы, курсовые на заказ. Тотальная экономия, тонны неоплаченных счетов. Я должен был делать это. Исправить всё, искупить вину, понимаешь?
Это чёртово слово, кажется, уже засело у меня в глотке. Стоит поперёк и упирается в коренные зубы. Каждый раз, заканчивая фразу, он добавляет это дебильное "Понимаешь?", и я могу только кивать, ибо – нет, ни хера я не понимаю. Не понимаю, как он не загнулся от переутомления или внезапно открывшейся язвы.
И кулаки давно стиснуты, дрожат от напряжения, то и дело тихонько постукивая снизу по столешнице.
Не хочу, чтобы он видел.
