Иногда он любит цинично цитировать циничного Буковски — как-то, когда Кара решила, что встретила любовь всей своей жизни, и сказала об этом Яну, он ей на это ответил лишь «как ты можешь говорить, будто любишь одного человека, если в мире, может, десять тысяч людей, которых ты бы любила больше, если б знала? Но ты с ними не знакома». Они тогда неделю не разговаривали. А как-то про одну нашу одинокую знакомую сказал: «Когда такая красивая и умная девушка одна — можно не сомневаться, что с нутром у неё не всё хорошо». Хорошо хоть не ей в глаза. Почему-то именно сейчас в голову полезли всякие воспоминания, и вместо того, чтобы слушать оживлённый разговор, я перебираю в памяти высказывания Яна. Что ещё?
«Люди, рождённые в конце сентября — начале октября, всегда вызывают у меня подозрения. Были ли они желанными детьми, или же просто последствиями безудержного новогоднего разгула?» — сказал он когда-то, и говорил он всерьёз.
«Писатели — эгоистичные жлобы. Все люди вокруг для них — материал. Все их переживания и эмоции — материал», — сказал он когда-то, и говорил он опять-таки всерьёз.
— …Наделять каждого персонажа своими чертами и мыслями — и не наделять ими в полной мере ни одного. Они все — отражение тебя и в то же время нет, — долетает до меня сквозь мысли, и я пытаюсь всё-таки уловить суть разговора. — А насчёт объёма — да, возможно, это будет повесть, а не роман. Но вот, к примеру, Эрленд Лу — в его книге «Переучёт» меньше ста сорока тысяч знаков, я проверял, и всё же это произведение именуется гордым словом «роман». Хотя по объёму оно весьма небольшое. Так что я пока не определился. А про мой кругозор — какой кругозор? Я же писатель. Мне ничего, кроме своих книг, неинтересно, — усмехается Ян.
Я осознаю, что пропустила половину разговора. Наверное, это видно по моему лицу, потому что Ян смотрит на меня и хитро улыбается.
— Кстати, не понимаю, почему ты не любишь готовить, — совершенно внезапно говорит мне он. — Просто представь это как… Ну не знаю, как расследование, что ли.
— Расследование? — смеюсь я.
— Ну не совсем, конечно. Но смотри: изначально у тебя есть множество ингредиентов, некоторые между собой сочетаются, некоторые нет, некоторые ты в итоге посчитаешь бесполезными. Это как факты. А в итоге ты получаешь готовое блюдо — это результат действия с фактами. Фактически, это просто метод индукции — от частного к общему. Блюдо готово — дело раскрыто. Как насчёт такого подхода?
Я хочу сказать Яну, что обожаю его, но не могу: от серьёзного вида, с каким он всё это говорил, я снова не могу сдержать смех. Хотя надо признать, что-то в его словах есть.
— Выпьем же за метод индукции, — говорит Кара, и мы со смехом снова вливаем в себя холодный чай.
Мы ещё болтаем о всякой ерунде, но потом чувствуем, что чего-то не хватает. И это «что-то» в данном случае весьма конкретно. Смотрим друг на друга, выражаем свои мысли вслух и смеёмся. Меня посылают в ближайший магазин за хлебом и колбасой. Все четверо — любители этого весьма неполезного сочетания, прекрасного в любое время суток.
Через семь минут я уже в магазине, уверенным шагом прохожу к полкам, беру колбасу, хлеб, краем глаза отмечаю ценники, иду на кассу. Пока вожделенные товары пробивают, чувствую какое-то смутное сомнение. И я понимаю, почему — перед глазами всплывают только что увиденные ценники:
Колбаса Докторская, высший сорт. 32 руб. 70 коп.
Хлеб Петербургский. 279 руб. 20 коп.
«Странно», — думаю я. Только и всего.
Моя голова занята кучей других мыслей, и вся моя реакция на эти ценники выражается всего одним словом — «странно». В конце концов, сумма была та же. От перемены мест слагаемых сумма не менялась. Если бы я тогда действительно
Хотя вряд ли.
Возвращаюсь домой, все уже в приятном предвкушении. С жадностью набрасываемся на нехитрые радости — и радость поуменьшается.
— Как бумага, — говорит Ян, и мы разочарованно киваем.
— Странно. Первый раз такая, — говорит Кара, и мы снова разочарованно киваем.
Дожевываем бутерброды, запиваем чаем.
Ещё немного сидим, но настроения почему-то уже нет. И дело не в колбасе, бог с ней, но в чём именно — не понимаем.
В итоге решаем расходиться. Выходим на улицу, Ян с Карой ещё думают, направиться им домой или куда-то ещё (в этот раз мы собирались дома у нас с Марком), а мы решаем прогуляться по центру.
На улице жарко, периодически кажется, что даже слишком. Через какое-то время мы оказываемся на Марата, решаем, куда свернуть, и выбираем уже много раз хоженый маршрут. Особенно мной, в бытность работы в «Кроличьей норе».
Мы идём по Лиговскому, столь знакомому, но почему-то кажущемуся чужим. Что-то не так, у меня опять возникает чувство какого-то смутного беспокойства, как будто я помнила что-то важное, но забыла, а потом забыла о том, что забыла, но всё же чувствую, что чего-то не хватает. По правую сторону вырастают сто раз виденные ворота, и я бы прошла мимо, привычно скользнув по ним взглядом, но останавливаюсь как вкопанная.
