– Ложись спать, Лунед. – Наконец, она решилась. – Ложись спать, я спускаюсь к конюшне.
Прошло немало месяцев с тех пор, как в ночной темноте она тайно ходила в конюшню к своим лошадям. Джон был непреклонен. Графине Хантингтон не пристало возиться с соломой, словно конюх, – теперь она уже стала женщиной.
От графини Хантингтон не могли ожидать, чтобы она вглядывалась в тени, или в одиночестве бродила по замку, или же галопом мчалась впереди мужчин, пропадая в пустошах во время соколиной охоты с любимым кречетом на перчатке. Ей следовало проявлять сдержанность и в любое время держаться, как подобает женщине.
– Миледи. – Мягкий голос остановил ее, едва она дошла до двери, ведущей во двор замка.
– Сенидд? – Она подозревала, что, когда ночью все в замке засыпали, он спал на пороге ее комнаты.
– Мне приказать, чтобы принесли фонари? – Вежливо спросил он.
– Не надо фонарей. – И она подошла к деревянной лестнице, ведущей во двор.
– Вам не следует уезжать одной. – Вежливый голос был настойчив.
– Я не одна, если вы со мной, – парировала она. Недовольно шурша юбками, Элейн сбежала по лестнице. Она остановилась внизу и обернулась. – Если хочешь, иди со мной. Если нет, можешь вернуться в большую залу и сделать вид, будто и не видел меня. Я собираюсь проехаться на Непобедимом.
– Ночью, ваша светлость?
– Здесь довольно света. Я не хочу, чтобы мой муж узнал об этом, Сенидд. Если предашь меня, отправишься назад в Гвинед. – Ее тон не оставлял никакого сомнения в том, что именно так и будет.
– Очень хорошо, ваша светлость.
Она внезапно улыбнулась ему.
– В последний раз, Сенидд, прежде чем я задохнусь тут. – К ней вернулась обычная очаровательная манера и вкрадчивая улыбка, против которой не мог устоять совершенно ни один мужчина, он знал об этом. – Ну, пожалуйста.
Если грумов и удивила просьба взнуздать большого жеребца для их маленькой госпожи, то виду они не подали. Коня вывели, и Сенидд помог Элейн взобраться в высокое седло. Он поспешно сел на свою резвую лошадь, опасаясь, как бы Элейн не поскакала галопом в темноте, но она степенно провела жеребца к сторожке у подъемной решетки ворот и осадила его, дожидаясь, когда открыли главные ворота, а потом погнала коня по дороге. Буря подступала все ближе, и глубокий сумрак неба на юго-западе через короткие промежутки времени разрывали зигзаги молнии. Непобедимый шел беспокойно и недовольно фыркал на шедшего за ним коня.
– Если мы выедем на дорогу за поросшей вереском пустошью, то сможем перейти на галоп, – наконец произнесла Элейн. Ее подавляли огромные пространства равнин, таинственно мерцавшие в лунном свете, и гигантский балдахин неба, этого безграничного восточного неба, под которым земля казалась такой маленькой и неприметной.
– А что, если мы попадем в бурю? – Сенидд почувствовал откуда-то издали сладковатый, прохладный запах дождя. Он заволновался, забеспокоились и лошади.
– Я поеду и в бурю.
– Нет, мадам, подумайте о себе, о своей безопасности. Прошу вас, давайте вернемся. – Он знал, что она не должна была этого делать; если с ней что-нибудь случится, виноват будет он. Сенидд вздохнул, в сотый раз теребя меч в ножнах.
Своеволие было главным недостатком Элейн. В детстве ее никогда не учили послушанию, а ее муж был столь же нетребовательный к ней, как и все вокруг нее.
Непобедимый злобно огрызнулся, и конь Сенидда отступил в сторону.
– Поехали. Здесь достаточно хорошо видно. – Элейн взяла поводья, и жеребец пошел медленным шагом.
– Почему, принцесса?
Она почувствовала неодобрение в его голосе и, пытаясь справиться с удилами, придержала коня и остановилась.
– Что ты имеешь в виду? – воинственно подняла она голову.
– Почему вы так ездите верхом? Графиня и принцесса должна вести себя, как положено даме…
Даже в лунном свете он заметил, как румянец залил ее щеки.
– Сенидд, дамы бывают разные – этому меня научил мой муж. Я из тех дам, что держатся в седле, как Рианон на ее белой лошади, которую не мог остановить ни один мужчина. – Она задумчиво произнесла мягкое уэльское имя.
– Ваш муж и правда так говорил? – Сенидд воззрился на нее.
Она выразительно кивнула.
Элейн читала Джону, когда он лежал в лихорадке, с закрытыми глазами, на дневной постели, специально устроенной в большом зале. Сперва она досадовала, что приходится проводить так много времени в заботах о муже, в то время как ей хотелось радоваться солнцу и ездить верхом. Понимая это, он стал звать ее к себе лишь на короткие периоды времени, постепенно удлиняя их. Как-то раз, когда за окном по крышам бил проливной дождь, мощными водопадами стекая по каменным желобам с карнизов дозорной башни, он усадил Элейн подле себя и, улыбаясь, вручил ей сверток, завернутый в кусок полотна.
– Это подарок.
Элейн посмотрела на него с замиранием сердца, поняв уже, что это книга; она медленно развернула полотно. Какова же была ее радость, когда она поняла, что это была книга на валлийском языке! Ее снедало любопытство, пока она переворачивала богато украшенные страницы.
