Войдя в часовню, она опустилась на колени, на цветные глиняные плиты пола перед алтарем. Она знала, что снаружи ее ждет Ронвен. У статуи Святой Девы горели свечи, но Элейн не видела их. Она ничего не видела перед собой. В ее душе была пустота и страшная, неописуемая боль.
Спустя несколько часов за ней пришел Роберт. Он наелся и опять выпил, но на ногах держался тверже. Наугад забредя в часовню, он увидел там Элейн. Она все еще стояла на коленях, ее глаза были закрыты, на бледном лице застыло страдание.
Схватив ее за руку, он рывком заставил ее подняться.
– Хватит молиться! Пора уделить внимание и мужу!
Она устало посмотрела на него.
– У меня нет мужа, который заслуживал бы моего внимания.
– Нет? – Его губы сложились в злобную усмешку. – Тогда, возможно, вот что привлечет твое внимание к нему. – Страшным ударом рукой в перстне он рассек ей щеку; из раны горячими каплями потекла кровь.
– И ты посмел ударить меня здесь, перед Святой Девой Марией… – Элейн попятилась к нише, где стояла статуя и горели свечи.
Дверь позади них с грохотом захлопнулась, но они не услышали. Воздух гудел от ненависти.
– Я буду бить тебя, где пожелаю!
Она не могла бороться с ним, и никто в доме не смел приблизиться к нему. Роберт протащил ее через весь внутренний двор, а дальше – по крутой лестнице в надвратную башню, мимо слуг и чужого люда, мимо мужчин и женщин, широко открытыми глазами наблюдавших эту сцену. Он заволок ее в покои, издревле принадлежавшие владетельному лорду, хозяину замка. В них когда-то жил Джон. Элейн еще никогда не спала в этой спальне. Тут, в полумраке, стояла огромная кровать, не застеленная, грязная, без полога. Внутри нее, в старой перине уже давно завелись мыши. Пол был голый, его давно не застилали травой.
Элейн даже не пыталась сопротивляться. Она безвольно позволила ему сорвать с нее одежду; не боролась, когда он связывал ей руки; словно окаменелая, стояла перед ним на коленях, и он, нависнув над ней, велел ей открыть рот. Потом она лежала со связанными руками на голой, грязной перине, а он терзал ее, грубо погружаясь и погружаясь в нее, и ей было больно. Но вскоре сознание у нее помутилось, и она перестала ощущать издевательства над своим несчастным, поруганным телом.
Когда Ронвен на рассвете нашла Элейн, ее руки были еще связаны. Мужа с ней не было. Роберт, насладившись, еще несколько часов проспал на ее распростертом, бесчувственном теле. Пробудившись, он спустился вниз – ему захотелось сполоснуть горло вином.
– Ты по-прежнему запрещаешь мне его убить? – Поджав губы, Ронвен маленьким ножом перерезала веревки, которые опутывали руки Элейн.
– Какая будет польза от его смерти теперь? – Пальцы ее были белые, бескровные. Она безучастно смотрела на свои руки, пока Ронвен осторожно растирала их, боясь причинить ей боль.
– Зато ты навсегда освободишься от него.
Спустя неделю Элейн получила письмо от Малкольма Файфа. Когда прибыл гонец, Роберта не было, он катался верхом, и Элейн была благодарна такому случаю. Читая письмо, она плакала. Оно было вежливое и короткое и передавало только факты.
Когда корабль Александра стоял на якоре в заливе Обан, он внезапно заболел лихорадкой. Сопротивляясь болезни, он потребовал, чтобы его отвезли на берег, на остров Керрера, чтобы закончить там дела. На острове он и умер. Его тело было перевезено в Мелроуз и захоронено в аббатстве во исполнение давно оставленного им завещания. Через пять дней после его смерти на трон был посажен его восьмилетний сын; коронация проходила в Скоуне; по старинному обряду мальчик был коронован на священном камне, на который его возвел Малкольм из Файфа, единственный в королевстве, кому подобала такая честь. Но, как стало известно, между высокородными придворными уже начались ссоры. Ближайший придворный нового короля, сэр Алан Дервард, и лорд Ментис борются между собой за право управлять страной, пока король еще несовершеннолетний. В конце письма всего в двух строках Малкольм сказал ей то, чего она так мучительно ждала: «Я уверен, миледи, что перед тем, как заснуть вечным сном, он повторял ваше имя и просил вас молиться за него перед Господом». Слезы покатились у нее из глаз, и она отбросила письмо. Пройдет много времени, и она дочитает его до конца: «Заверяю вас, миледи, в моей бескорыстной преданности и привязанности и готов служить вам до последнего вздоха».
В начале ноября она уже знала, что опять носит ребенка, Роберт пробыл в Фозерингее несколько дней и отбыл ко двору, куда снова был допущен. Ему уже надоело истязать Элейн. Но уехал он еще и потому – хотя сам отказывался себе в этом признаться, – что побаивался жить в этом замке, где, казалось, сами стены были пропитаны холодной ненавистью, где каждый камень, даже воздух источали ненависть.
В тот же день Элейн велела вынести из покоев огромную кровать, ту, на которой был зачат ее ребенок, хотя тогда она еще не знала об этом. По ее приказанию кровать сожгли за стеной замка.
