– Ты слишком сильно полагаешься на поддержку Турмода и Седрика. Вспомни, они не бретонцы, они приехали из Ирландии. Кто знает, на чьей они стороне? И тем более это касается Харальда. Что ты можешь ему предложить?
Авуаза бросила на него уничтожающий взгляд: наверное, Деккур уже не в первый раз высказывал сомнения по поводу ее планов. Воцарилось молчание, и у Матильды закружилась голова. Лица присутствующих стали расплываться, и только лицо монаха она видела четко. Он вдруг подошел к ней и прошептал ей в ухо:
– Деккур – брат Рогнвальда. В день святого Михаила, когда бретонцы подняли восстание против Фелекана, Деккура оскопили и выкололи ему глаза.
Матильда понятия не имела, для чего он ей это говорит. Видимо, ему нравилась эта история, ведь она доказывала: тот, кто сеет насилие, иногда сам становится его жертвой.
– Я долго жил в лесу отшельником, – продолжил он. – Там я тоже знал одного скопца. Он был монахом, как и я, и он оскопил себя сам, потому что демоны поставили его перед соблазном совершить противоестественный блуд с одним из братьев.
Монаха это забавляло, а в Матильде поднималась волна отвращения.
– Закрой рот! – прошипела Авуаза.
«К кому она обращается, к Деккуру или к брату Даниэлю?»
Как бы там ни было, теперь она обращалась не к ним, а к Матильде:
– Могу ли я рассчитывать на твою преданность?
Этот вопрос она уже задавала, и девушка ответила утвердительно. Видимо, Авуаза хотела, чтобы она повторила это при всех.
Матильда попыталась справиться с головокружением. Она знала: что бы она сейчас ни сказала, это должно прозвучать убедительно. Авуаза ослеплена, она легко поверит всему, но Деккур распознает ложь по тому, как дрожит ее голос, а монах Даниэль, очевидно, только и ждет, когда другие люди потерпят неудачу, поссорятся, соврут или погибнут, а он сможет этому порадоваться.
– В детстве, – начала Матильда, – в детстве Рогнвальд… отец рассказывал мне историю о короле Хегни и его дочери Хильд. Хильд влюбилась в Хедина, и, чтобы быть вместе, они сбежали от ее строгого отца. Тот бросился в погоню, и на большом поле между его людьми и людьми Хедина состоялась битва. Она длилась всю ночь, и к утру почти все были убиты. Увидев мертвых воинов, Хильд пришла в отчаяние и попросила Одина, чтобы он запретил валькириям забирать погибших в Вальгаллу. Все они вернулись к жизни, но лишь для того, чтобы на следующее утро снова сразиться друг с другом. Этот бой длится вечно.
Девушка не знала, когда эта история всплыла у нее в памяти: только что или в те долгие одинокие холодные часы, проведенные в темнице. Она знала лишь одно: в мире ее матери и, наверное, в мире отца эту историю рассказывали с восторгом и безо всякого сожаления о бессмысленной жестокости, подобно тому как Даниэль представлял себе страшные картины ослепления и оскопления с ухмылкой и блеском в глазах.
– Бой, который длится вечно, – произнесла Матильда, – это и твоя жизнь. Не правда ли… мама?
Может быть, она перестаралась. Даниэль хитро улыбнулся, Деккур нахмурился, и лишь лицо Аскульфа ничего не выражало.
Авуаза захлопала в ладоши:
– Я знала, что ты не сможешь отказаться от его наследства. Я знала, что однажды ты обо всем вспомнишь!
– Вечный бой… – пробормотала Матильда. – Я хочу, чтобы мы вели его вместе.
Вечером девушка снова увидела брата Даниэля. Он долго рассматривал ее, и под его задумчивым взглядом она невольно покраснела. Монах производил впечатление наблюдательного человека, которому способность вовремя оценивать ситуацию не раз спасала жизнь. Матильда подозревала, что он лучше, чем ее мать, умеет распознавать ложь, и невольно положила руку на живот, чтобы защитить своего нерожденного ребенка. Конечно, столь красноречивый жест был ошибкой.
О ее беременности монах все же не догадался: в конце концов, он был мужчиной, но, когда Матильда убрала руку с живота, подошел к ней и с язвительной ухмылкой сказал:
– Здесь, в Котантене, есть замок, его называют замком Пиру. Много лет назад его осаждали норманны. Жители замка умоляли Бога о спасении, и Он смилостивился над ними, а может быть, просто пошутил. Он превратил всех жителей в гусей, чтобы они поднялись в воздух и улетели. Норманны захватили и сожгли замок, но убивать им было некого. Жители замка так и остались гусями, и с тех пор они каждый год возвращаются в Пиру и печально кружат над своими бывшими владениями.
Матильда смотрела в сторону, стараясь выглядеть как можно более равнодушной. Она не знала, чего брат Даниэль добивается этим рассказом.
Он рассмеялся.
– Смотри, чтобы ты не превратилась в гусыню, – пробормотал он. – Может случиться так, что ты останешься ею навечно.
Теперь девушка осознала: хоть он и не догадался о ее беременности, но понял, что она обманула свою мать. Матильда испугалась и в то же время почувствовала облегчение от того, что хотя бы перед кем-то ей не нужно притворяться.
– Если бы такую легенду рассказывали о тебе, она была бы не о гусях, а о червяках, – заметила девушка.
