Ингельтруда увидела, как в глазах мужчины сверкнул страх, а также надежда на то, что ему все же удастся выбраться из этой ситуации живым.
– Я из окружения Бернарда Датчанина.
Ингельтруда истово желала, чтобы эти слова спасли его, желала этого ему, незнакомому всаднику, еще больше, чем себе и Панкрасу. Но мужчины, разорвавшие ее одежду и повалившие ее на землю, теперь набросились на этого человека и после короткой безнадежной борьбы стянули его с лошади. Крестьяне, которые пришли вместе с ним, не стали ему помогать, а сбежали, воспользовавшись случаем.
Женщина набросила свое одеяние на голое дряблое тело. Она больше не чувствовала бессильного гнева – теперь ей хотелось плакать.
– Так-так… Бернард Датчанин… – произнес Брокард. – Это может быть интересно. Посмотрим, что ты нам о нем расскажешь. Думаю, он скрывает несколько тайн, которые тебе известны.
Страх на лице незнакомца стал еще более отчетливым. А еще на нем появилось упрямое выражение. Сожаления о том, что он за нее заступился, Ингельтруда в его чертах разглядеть не смогла.
– Вы позорите своего короля, – процедил мужчина.
Брокард оставил эти слова без внимания.
– Боюсь, добровольно ты мне эти тайны не расскажешь, не так ли?
Он повернулся к воинам и указал на костер:
– Нагрейте кусок железа!
Ингельтруда больше не могла смотреть на незнакомца. Она взглянула на Панкраса, увидела, что он уже открыл глаза, но не перестал молиться, и догадалась: он молится не за их умерших детей, а за этого мужчину. Пусть он не смог спасти их от этих чудовищ, но спас от безнадежной уверенности в том, что весь мир пронизан жестокостью и что в нем нет ни одной доброй души.
Матильда долго не могла определить, как лучше защитить ребенка: спрятаться в своей тюрьме, чтобы никто не заметил ее живота, который скоро, несомненно, увеличится, или изобразить покорность, чтобы получить свободу и подкрепиться.
Поскольку девушка голодала, у нее рос не живот, а только страх из-за того, что ребенок уже умер. «Но даже если он еще жив, – промелькнуло у нее в голове, – он скоро умрет, если я и дальше буду прозябать здесь».
Однажды настал день – Матильда не знала, провела она в неволе несколько недель или месяцев, – когда она была готова пообещать все, что угодно: полное подчинение, безграничную преданность, свадьбу с любым мужчиной. Собрав все свои силы, она закричала в холодную пустоту, что выполнит требования Авуазы. Девушка долго думала, что ее никто не слышит, но вдруг дверь отворилась.
Матильда не смогла выйти из пещеры самостоятельно: у нее подкосились ноги, и к Авуазе ее отнес незнакомый воин. Дневной свет бил девушке в глаза; наверное, они были красными и опухшими. Растрепанные волосы, жесткие от морской воды, которая постоянно на них капала, закрывали ей лицо. В ушах у нее все еще стоял гул.
Должно быть, она выглядела ужасно, но ее мать этого не заметила. Очевидно, то, что Матильда решила сдаться, было не единственной хорошей новостью.
– Представляешь, – торжествующе воскликнула Авуаза, – в Нормандии Турмоду и Седрику сначала пришлось отступить: их разбил Гуго Великий, который осаждал Байе! Но он покинул страну, и вскоре они предпримут новую попытку, теперь уже совместно с жителями Котантена.
Матильда не поняла ни слова, но кивнула, и, видимо, Авуаза сочла это достаточным основанием для того, чтобы послать своих людей за водой – не соленой морской, а пресной. Ей принесли два ведра, а также льняные полотенца. Женщина собственноручно вымыла Матильде голову и стала растирать ее тело – сначала осторожно, а потом так сильно, что девушке показалось, будто ее кожа горит. Возможно, Авуаза думала, что таким образом можно устранить не только грязь, но и мятежные мысли, которые противоречили ее плану.
Избавиться от соли и грязи было очень приятно, но Матильда все же боялась, что мать заметит ее живот, немного округлившийся ниже пупка. Однако Авуаза этого не увидела, как не увидела и многочисленные ссадины на теле дочери. Она торжествующе продолжила:
– Ходят слухи, что Харальд, сын датского короля, собирается вмешаться в битву за Нормандию. Он хочет встать на сторону Ричарда. Это нам не повредит. К счастью, Харальд люто ненавидит Алена Кривая Борода. Он будет только рад освободить Бретань от этого мерзкого святоши, и тогда, чтобы объединить народ, понадобитесь вы с Аскульфом.
Матильда все еще не понимала, о чем говорит Авуаза, но ей казалось смешным то, что она может кому-то понадобиться: хотя теперь девушка была более-менее чистой, ее одежда изорвалась, а сама она ослабела настолько, что с трудом держалась на ногах.
Авуаза накинула на Матильду свежее платье и протянула ей хлеб, смоченный в вине, чтобы та немного подкрепилась. Но опасения, закравшиеся в душу девушки, высказали другие люди – советники Авуазы, которых она пригласила войти.
Матильда обвела мужчин внимательным взглядом. Это были брат Даниэль, Аскульф и тот человек, которого называли Деккуром. Он был слепым, и он первым возразил Авуазе:
