Монах снова рассмеялся. Видимо, за свою жизнь он испытал столько страданий, что его уже невозможно было обидеть. Матильда собиралась уйти, но потом решила использовать брата Даниэля для того, чтобы больше узнать о своем положении.
– Кажется, здесь, за валом, очень неспокойно. Тут постоянно ходят люди.
Он кивнул и откровенно сообщил:
– Это из-за того, что сюда прибывает все больше язычников из Дании. Твоя мать стремится заключить с ними союз.
«А значит, Авуаза будет принимать гостей, и это отвлечет ее внимание».
Матильда оглянулась и указала на воинов, охраняющих ворота вала.
– Кто эти двое? – спросила она.
И снова Даниэль не стал тянуть с ответом.
– Вромонок и Руалок, – ответил он. – Но если я правильно понимаю, тебя интересуют не их имена, а то, любят ли они выпить. Этим они занимаются каждый вечер. Однако в том, что они опьянеют настолько, чтобы дать тебе сбежать, я сомневаюсь.
Его хихиканье стало невыносимым.
– Я не собираюсь сбегать! – горячо возразила девушка.
– Конечно же нет! – язвительно произнес монах, а затем ушел, наклонив голову.
Матильда видела, как от смеха у него трясутся плечи. Его веселье казалось ей таким же неискренним, как и ее недавнее обещание.
«Ему не смешно, – подумала девушка, – ведь он и сам в отчаянии, совсем как те люди, которые, превратившись в гусей, летают над Пиру, понимая, что потеряли прежнюю жизнь навсегда. А когда они открывают клюв, чтобы посетовать на судьбу, из него вырывается только гогот. Они даже не могут выразить свое горе по-человечески: вздохами, плачем и стенаниями».
С тех пор Матильда избегала брата Даниэля, но жизнь ее оставалась такой же невыносимой, и ее по-прежнему угнетал страх за нерожденного ребенка. Пытаясь избавиться от этого страха, девушка днями и ночами бродила по двору.
Она часто смотрела на море, в темноте напоминавшее черное покрывало. В нем отражался серп луны, похожий не на небесное тело, знак славы и величия Господа, а на опасное оружие, твердое и острое, прикоснувшись к которому можно было порезаться до крови. Иногда девушка, стоя на валу, с тоской вглядывалась в леса вдалеке. Хотя ночью они напоминали темную стену, она была не такой непреодолимой, как вал, и обещала стать не тюрьмой, а укрытием для того, кто все еще думал о побеге.
Однажды вечером Матильду остановил какой-то человек. Это был Аскульф – мужчина из камня, как она мысленно его называла, – родственник ее отца и, по решению Авуазы, ее будущий супруг. Аскульф и она – король и королева Бретани. Матильда подавила дрожь.
– Я хочу побыть одна.
– Меня ты больше не обманешь, – предупредил Аскульф. – Я не дам тебе сбежать.
То, что он произнес эти слова совершенно бесчувственно – без злорадства, раздражения или презрения, – ранило Матильду еще больше. Быть пленницей плохо, но еще хуже жить среди таких холодных людей, сломленных, одержимых или просто равнодушных, чьи глаза хоть и блестят иногда, но никогда не излучают тепла. Ей вдруг захотелось увидеть пылающий огонь, пусть даже он обжег бы ее тело.
– Ты много раз безуспешно пытался привезти меня сюда, – язвительно сказала Матильда. – Должно быть, Авуаза наказывала тебя за твои неудачи.
Девушка не ошиблась: за твердой оболочкой скрывалось больное самолюбие, и его легко можно было уязвить.
– Замолчи! – крикнул Аскульф.
Но она продолжала выплескивать тот яд, от которого в последние дни так часто страдала сама.
– А ведь она всего лишь женщина, – насмехалась Матильда. – Тебе как воину наверняка было неприятно терпеть от нее унижения. Не понимаю, почему ты ей подчиняешься.
Она видела, как челюсти мужчины ходят ходуном, но он больше не позволил ей его оскорблять.
– Скоро ты тоже мне подчинишься, – пригрозил он, – и ты не будешь сопротивляться… Скоро ты станешь моей женой…
Девушка отвернулась. Ей больше не доставляло удовольствия оскорблять Аскульфа. Услышав звук его удаляющихся шагов, Матильда окончательно потеряла надежду. Он прав: она не сможет сопротивляться. Не сможет убежать. Не сможет защитить ребенка Арвида.
Перегнувшись через ограждение, Матильда посмотрела вниз: вид открывался пугающий, но в то же время обнадеживающий. Если она упадет, то разобьется об острые камни. Ее смоет волнами, и больше никто не сможет причинить зло ей и ее ребенку.
С другой стороны, никто и никогда не узнает о существовании этого ребенка, и эта мысль испугала Матильду больше, чем мысль о собственной смерти.
Девушка отшатнулась, и в тот же миг у нее за спиной раздались шаги, более тихие, чем у Аскульфа. Человек, который к ней приближался, был хрупким и невысоким. Матильда обернулась, ожидая увидеть монаха, но увидела морщинистое лицо старой женщины.
Это лицо было ей незнакомо, однако голос, который к ней обратился, она знала.
– Матильда, – произнесла женщина, – ты помнишь меня, Матильда?
Девушка застыла. Это был голос из ее воспоминаний, голос из ее снов, голос, говоривший о том, что ее отец принес большое горе ее матери.
– Кто ты? – спросила она.
Женщина подошла ближе и взяла Матильду за руку. Рука была теплой, а прикосновения успокаивающими.
