Втайне она не была уверена в том, что Бог их накажет, да и сами мужчины, по-видимому, в этом сомневались. Совершенно не боясь высшей справедливости, они зарезали кур, которые без головы пробегали по двору еще несколько шагов, и развели костер. Как заявили воины, они зажарят кур на огне, а затем подожгут дом и сарай. Они вытоптали поле, которое Панкрас с Ингельтрудой засеяли несколько недель назад, и толкали ногами маленькую кладовую до тех пор, пока ее шаткие стены с треском не рухнули. Мужчины не просто ухмылялись – теперь они хохотали, и громче всех смеялся Брокард.
– Отныне эти земли опять принадлежат франкам! А это значит, что здесь снова царят закон и порядок! Теперь вы больше не сможете прятаться за спинами норманнов!
Панкрас, наблюдавший за разрушением с опущенными плечами, предостерегающе покачал головой, но Ингельтруда уже не могла остановиться и продолжала выплескивать свой бессильный гнев:
– Мы никогда не прятались за спинами норманнов! Я старуха, и они грабили меня, как и вы сегодня. Мы ведь тоже франки.
Ингельтруда не просто разозлилась, как никогда, – за последние годы эта женщина не произносила столько слов за один раз, зная при этом, что все они совершенно бесполезны. Не важно, какая кровь течет в их жилах, – для этих людей они никогда не станут своими, а всегда будут лишь теми, кого можно пинать ногами. Один из мужчин именно это и сделал, когда Ингельтруда не перестала кричать, и попал ей в живот. У нее перехватило дыхание, и она затихла от боли. Упав на колени, женщина снова почувствовала на себе взгляд Панкраса. В этот раз он не качал головой, а смотрел на нее взглядом, полным сочувствия, словно безмолвно умолял ее: «Не сопротивляйся, мы ведь уже все равно почти мертвы. Радуйся, что мы все-таки дожили до старости».
Да, именно это Ингельтруда прочла у него на лице, и это еще больше разожгло ее гнев.
«Зачем, – Ингельтруда хотела выплеснуть горе, которое так давно носила в себе, – зачем нужна старость, если все наши дети умерли от холода и голода?»
Панкрас закрыл глаза и начал беззвучно шевелить губами. Может быть, в этот момент он тоже думал об их детях и о том, что скоро с ними встретится. У него была эта надежда, он мог молиться, а вот она – нет. Ингельтруду ничто не побуждало к смирению, ничто не укрепляло ее веру в то, что человек, который покорно переносит страдания, будет вознагражден и что за порогом смерти находится светлое царство, где играют их дети. На земле они почти не играли. Они начинали помогать по дому и хозяйству, едва научившись ходить.
– Мерзавцы проклятые! – кричала Ингельтруда, пока не охрипла, и, несмотря на боль, поднялась на ноги. – Паршивцы, выродки! Чтоб языки и члены ваши отсохли! Чтоб…
Договорить женщина не успела. В этот раз ее не стали пинать. Один из мужчин замахнулся и сначала ударил ее по лицу, так что она ощутила во рту привкус крови, а потом снова потянулся к ней и разорвал ее халат. Ингельтруду обдало холодным воздухом, и она почувствовала, как ее хватают мозолистые руки. У нее были дряблые мышцы, а кожа казалась слишком большой для ее сморщенного тела и свисала складками. Но, видимо, мужчин, которые, проголодавшись, ели заплесневевший хлеб, а испытывая жажду, пили перебродившее вино, это не смутило. Они получили бы удовольствие даже от старого, дряблого тела, потому что удовольствие для них значило не согревать и нежно исследовать другого человека, а подчинять и унижать его.
Теперь в Ингельтруду вцепились еще двое, и как бы она ни сопротивлялась, это было бесполезно. Панкрас до сих пор не открыл глаза. Хорошо. Пусть вспоминает об их детях, пока ее будут насиловать. Она уже давно не может зачать ребенка.
Женщину прижали к земле, схватили за бедра и развели их в стороны. Ингельтруде казалось, что ее тело разрывают надвое. Но оно осталось целым. Вместо кулаков на нее обрушились комки земли, отлетающие от лошадиных копыт. Мужчины отпустили Ингельтруду, она смогла соединить ноги и подняться. Женщина увидела подъехавшего всадника. Его лицо не выглядело грубым и жестоким, как у франкских воинов, а на его поясе, более широком и красивом, чем у крестьян, не висел меч.
– Что здесь происходит?
Всадник приехал не один, с ним были еще трое – пешие, но вооруженные серпами и ножами. Им это не поможет: вчетвером они были в меньшинстве. Ингельтруда поняла это сразу, как и Брокард. Он подошел к всаднику и посмотрел на него сначала с подозрением, а потом с насмешкой.
– Мы устанавливаем закон и порядок, – протянул он.
– Насилуя пожилых крестьянок? Разве этого король Людовик хочет для Нормандии?
Брокард ухмыльнулся. Женщина знала, о чем он думает, она и сама думала об этом: бороться за справедливость не благородно, а глупо. За Ингельтруду еще никто никогда не заступался, и уже только ради этого – чтобы увидеть, как против рева чудовищ восстает чей-то голос, – стоило дожить до старости и выдержать столько лет одиночества.
– Какое тебе дело до этого?! – воскликнул Брокард. – Кто ты вообще такой?
