Раньше Арвид постоянно жил в страхе: он боялся себя, своей наследственности, боялся Матильды. Сейчас он сбросил с себя этот страх вместе с рясой и удивился тому, что одежда, легко скользнувшая на землю, значила так мало. Монашеская ряса давала Арвиду защиту, но Матильда не нападала на него с оружием, и ему не нужно было обороняться. Ее губы не несли угрозы, как не несли угрозы осторожные прикосновения ее рук, мягкая кожа и тем более уверенность, с которой девушка прижималась к его телу и которая заглушала вопросы: «Что я делаю? Почему не сопротивляюсь?»
Нет, Арвид не поддался искушению – он просто завершил то, что начал однажды в лесу. Он ощущал в душе Матильды знакомую противоречивость, но, когда они слились воедино, все противоречия растворились, а из половинок сложилось одно целое.
Все случилось неспешно. Их прошлое потеряло значение, когда они разделись и разложили на полу мешки, чтобы не ощущать холода, когда Матильда сначала неуверенно поглаживала кожу Арвида, а потом прижалась к нему всем телом. Ее движения направлял приятный огонь внизу живота – огонь, который от ее отрывистого дыхания не погас, а разгорелся еще больше. Он не утих, когда Арвид лег на нее сверху, и продолжал пылать, даже когда она почувствовала влагу между ног. Пламя разливалось по ее телу, обжигало вены и пронизывало с головы до пят бесконечным потоком, питавшимся ее накопленной страстью.
– Матильда, – прошептал Арвид ее имя, – Матильда.
Это было единственное слово, оставшееся у него в памяти, но вскоре он забыл и его. Теперь они говорили на языке своих тел, которые не стали ограничиваться шепотом, а пели превосходный хорал. Матильда открылась ему, притянула его к себе, и, хотя Арвид не знал, что нужно делать дальше, он не успел опомниться, как уже делал это. Потом он подчинился ритму страсти, который бился сильнее, громче и отчетливее, чем его собственное сердце. Этот ритм исходил из недр земли, которая не ожидала от людей ничего, кроме плодородия. Круговорот жизни и смерти был вечным, в отличие от законов, провозглашенных человеком.
Арвиду доставляло огромное наслаждение полностью погружаться в тело Матильды, ощущать ее тепло, растворяться в ней без остатка. Лишь позже он почувствовал, как сильно устал.
Юноша не стал подниматься, а лег на пол и притянул девушку к себе. Чтобы не думать о случившемся, они, обнаженные, уснули.
Когда помещение озарилось светом, Матильда все еще лежала в сильных объятиях Арвида. Это был странный свет – не яркий, как солнечные лучи, и не приглушенный багровый, как от пламени факела. Казалось, он проходил сквозь разбитое витражное стекло. Девушка потерла глаза, закрыла их и снова открыла. Разноцветным оказался не сам свет, а охапка цветов, которую ей кто-то протягивал… Тысячи цветов. Кто еще мог бы держать их в руке, если не сам Бог?
Однако Бог не стал бы собирать букет ради собственной выгоды: украсив цветами луга и поля, Он подарил их людям. Теперь Матильда увидела и один из этих лугов. Озаренная теплым светом, она стояла по колено в траве, и цветы раскрывали перед ней свои лепестки. Девушку больше не обнимали сильные руки, но она не забыла тепло, которое они ей подарили, а также удовлетворение, которое она испытала, почувствовав Арвида так глубоко внутри себя. Теперь ее держали другие руки, такие же нежные, – руки светловолосого мужчины.
Он сорвал цветок и пощекотал им ее лицо. Матильда недовольно сморщила нос: ей не было никакого дела до цветов. Ее интересовал более важный вопрос:
– Папа, а что там, за морем?
Матильда показала на синие волны, увенчанные пеной.
– За морем лежит другая земля, – сказал он гортанным голосом, но она поняла каждое слово.
– И мы поплывем туда? – взволнованно спросила девочка.
– Нет, мы останемся здесь, в Бретани, навсегда. Это твоя родина. – Он умолк и присел на корточки, чтобы она могла смотреть на него, не запрокидывая голову. Мужчина перестал щекотать ее цветком и небрежно выбросил его. – В твоих жилах течет кровь великих людей, помни об этом. Ты наследница. Пока что ты единственная наследница.
Он обнял Матильду за плечи, и из его прикосновений исчезла нежность. Его крепкие объятия причиняли боль. Матильда стала задыхаться, пыталась высвободиться, изворачивалась, а когда поняла, что все бесполезно, начала пинаться ногами. В мужчину тем не менее она не попала: вокруг нее была лишь… пустота.
Хрипло вскрикнув, Матильда проснулась, а осмотревшись, не обнаружила ни цветов, ни моря, ни отца. Она увидела только лицо Арвида, который лежал рядом, совершенно расслабленный и погруженный в глубокий, крепкий сон.
Девушка не могла сказать, сколько времени прошло с тех пор, как они чувственно и страстно любили друг друга, но точно знала, что это было грехом.
