Будто мысли ее обрели крылья, тут же из кипящего эфира возникла бестелесная фигура стража, белая, словно высветленная кость. У существа не было рта и глаз, только едва различимый намек на форму лица. Тонкая структура его расправленных крыльев вспыхнула так ярко, будто паук ткал нити, соединяющие кости и ткани. Пылающим мечом, как будто рассекая с шипением эфир, страж преградил ей дорогу.
Его голос звучал, подобно металлу.
— Куда вы пытаетесь найти вход?
— Я хочу перейти в сферу Эрекес.
— Кто вы такая, что желаете войти туда?
— Меня называли Светлой и Дитя Пламени. Внезапно, будто отвечая на ее слова, страж двинулся на нее, атакуя, Лиат отпрыгнула назад и инстинктивно выхватила друга Лукиана, меч, который всегда был с ней. Защищаясь им, она отразила удар, и искры посыпались при соприкосновении хорошо закаленного металла друга Лукиана с блестящим мечом стража. Он снова ударил, Лиат задержала меч, отскочила назад, оглянулась посмотреть, находится ли она на дорожке, и попыталась обойти его со спины.
Но там, где его не было секунду назад, страж появился в этот же момент с поднятым вверх мечом.
— В вас слишком много смертной сущности, вы не можете пересечь ворота, — торжествующе произнес он, его голос звучал подобно ударам молота кузнеца по железу.
Обжигающее дыхание ветра с темной равнины Эрекес придавило ее к земле. Она была слишком тяжелая, чтобы перейти туда. Но она не будет повержена. Не падет, не повернет сейчас назад.
— Возьмите этот меч, если я должна вам что-то оставить, — крикнула она, бросив его в сторону стража.
Меч прошел насквозь. Существо распалось на тысячи блестящих кусочков светящегося металла. Внезапно сильный ветер подхватил ее, и она, кувыркаясь через голову, оказалась в черном как смоль царстве Эрекес.
К крайнему неудовольствию Бояна, через два дня был суд. Удивительно, но Сапиентия отказалась вмешиваться в дела тети, и пока епископ Альберада демонстрировала свое твердое желание — или упорство — рассмотреть иные причины плотских грехов, она твердо стояла на позиции ереси.
Постоянно шел дождь, поэтому жизнь в окрестностях дворца становилась все более мрачной и несчастной. Совершенно невозможно стало переносить зловоние дыма, исходящее ото всех каминов во дворце. Простуда, сопровождаемая насморком и кашлем, проникала во все щели, оставляя позади своих больных жертв, пронеслась сквозь ряды армии, застряв во дворце и бараках.
Поэтому большинство присутствующих кашляли, чихали и сопели, когда Совет епископа собрался в главной зале. Альберада председательствовала в центре, слева от нее сидели Боян и Сапиентия, по правую руку расположились около дюжины монахов-писцов. Обвинение в ереси было настолько серьезным делом, что монахи Альберады должны были записывать ход судебного разбирательства, а также решение суда, и все эти отчеты потом передавались скопос, чтобы Матери Клементин стало известно о том, насколько ее паства поражена вирусом разложения.
Обычно Альберада приглашала еще двух епископов присутствовать на собрании, чтобы обеспечить законность и правильность рассматриваемого дела. Но, учитывая время года и отчаянное положение, поскольку с городских стен часто видели вдалеке армии куманов, она пригласила только аббата и аббатису из местной церкви, расположенной в безопасном пространстве стен Хайдельберга. Это были услужливые люди, несколько не от мира сего, которые не станут возражать словам епископа, что бы она ни сказала.
Как «королевская орлица», Ханна должна была присутствовать на этом тоскливом судебном процессе, с тем чтобы потом подробно сообщить королю о грехах его сына и справедливом рассмотрении этого дела епископом, старшей сводной сестрой Генриха.
Эккехарду предложили сесть на стул, стоящий прямо напротив его обвинителей. Оставшаяся часть обвиняемых еретиков должна была встать за ним согласно их рангам, свидетели располагались впереди. После нескольких бесконечно долгих часов рассмотрения доказательств Альберада вынесла приговор:
«Королевский сын, пользуясь своей властью и влиянием, заразил несчастных невинных людей чумой ереси. И в то время как некоторые его жертвы, столкнувшись с гневом королевского епископа, долго не раздумывая, отреклись от всего, другие остались верны его нечестивому учению».
Эккехард выслушал все это с выражением такого величественного негодования на лице, состоящего из ужаса, неуверенности и фанатической решимости, которое может быть свойственно только юному человеку, не достигшему шестнадцати лет. Возможно, он был слишком молод и слишком высокого мнения о себе, чтобы действительно бояться. Шестеро из его близких друзей пережили сражение у древнего кургана. Епископ Альберада выразила свое уважение к преданности товарищей, и не стала вынуждать их отрекаться от своего принца. На самом деле для них было бы гораздо более ужасным оскорблением отказаться от него сейчас, в пылу сражения, чем совершить духовную ошибку. Пусть их накажут вместе с ним. Это будет достойно.
