Помимо нелёгких переговоров с представителями оккупантов, герцогу приходилось тратить силы и на отечественных «патриотов», шумевших в палате депутатов и выдвигавших одну инициативу за другой. Ришельё сидел один на скамье министров, в первом ряду напротив трибуны, и очень редко подавал голос. Он сам признавался Поццо ди Борго: «Талантом руководить собраниями я не обладаю вовсе». В России не было парламента, соперничества партий, зажигательных речей; на заседаниях Строительного комитета в Одессе все выступали коротко и по делу. А здесь? Практически сразу сложилась партия правых, лидерами которой были два превосходных оратора: Жозеф де Виллель, некрасивый, с гнусавым голосом и сильным южным акцентом, однако наделённый ясным и логическим умом, способный разложить по полочкам самые сложные вопросы, и Жак де Корбьер, бывший адвокат, злобный, ожесточённый и неистовый. Все вопросы, касающиеся законодательства и парламентской рутины, ультрароялисты предварительно обсуждали, собираясь на частной квартире. Умеренные для тех же целей специально снимали квартиру на улице Сент-Оноре (их противники видели в ней революционный клуб); у них тоже нашлись хорошие ораторы: Руайе-Коллар, граф де Серр, Паскье, придерживавшийся линии правительства.
Задачей номер один считалась «чистка рядов»; преданность королю ставилась выше компетентности в любых вопросах. Воблан назначал новых префектов исключительно по принципу лояльности; герцог Фельтрский учредил следственную комиссию, которая должна была изучить поведение всех офицеров, состоявших на службе во время Ста дней.
Двадцать третьего октября обсуждался проект закона против крамольных возгласов: депутат Гуэн-Муазар потребовал, чтобы оскорбительные фразы в адрес короля и принцев карались отсечением правой руки. Когда же другой его коллега заикнулся об убийствах протестантов на юге страны, тотчас поднялся страшный гвалт. «Это ложь! Ложь!» — кричали отовсюду. 27 октября граф де Семезон потребовал, чтобы подъём триколора карался смертью.
Между тем под боком у Парижа ещё сохранялся островок империи — Венсенский замок, успешно обороняемый двумя сотнями унтер-офицеров во главе с одноногим генералом Пьером Доменилем (1776—1832).
Домениль был тяжело ранен при Ваграме, ему дважды провели ампутацию, после чего он получил прозвище «Деревянная нога». В 1812 году Наполеон назначил его комендантом Венсенского замка, и в 1814—1815 годах, пока Париж неоднократно переходил из рук в руки, храбрый генерал не сдал свою крепость никому. Русским он ответил: «Отдайте мне мою ногу, и я отдам вам замок!» После подписания в Вене мирного договора пруссаки хотели завладеть арсеналами французских крепостей, чтобы возместить свои потери во время наполеоновских завоеваний. В Венсене хранилось более пятидесяти двух тысяч новых ружей, более сотни орудий, несколько тонн пороха, пули, ядра, снаряды, сабли... Карл фон Мюффлинг прислал к Доменилю парламентёров; один из них пригрозил взорвать крепость при отказе сдаться. «Тогда я начну первый, — подхватил непреклонный комендант. — Мы взлетим на воздух вместе». Блюхер посулил ему миллион, если он капитулирует; Домениль устроил вылазку в деревушку Венсен и захватил ещё и прусские пушки. В лучших традициях французских приключенческих романов он сумел передать записку военному министру герцогу Фельтрскому, которую одна дама спрятала за подвязкой: генерал просил о подмоге. К нему направили парижского коменданта Рошешуара. Только 15 ноября Домениль согласился передать вверенную ему крепость Бурбонам и вышел оттуда со своим гарнизоном под трёхцветным флагом. Его освободили от его обязанностей.
К этому времени депутаты приняли закон о подрывных речах и возгласах (9 ноября): за слова и действия, направленные на свержение правительства или представляющие собой угрозу для жизни короля и его семьи, полагался суд и, возможно, депортация; песни, подрывающие авторитет королевской власти, выкрики «Да здравствует император!» и демонстрация триколора карались тюремным заключением сроком от месяца до пяти лет и штрафом до 20 тысяч франков (зять Ришельё Монкальм-Гозон требовал казнить поднимающих трёхцветный флаг).
Тем временем полномочные представители четырёх союзных держав при французском короле дважды в неделю, по средам и воскресеньям, собирались в одиннадцать утра у английского посланника, чтобы обсудить положение в стране. Англию представлял Чарлз Стюарт, человек малоприятный и большой интриган; Ришельё его не любил, и тот платил ему взаимностью. Прусский посланник граф фон Гольц в своё время был послом в Петербурге. Австриец барон фон Винцент хорошо ладил с Ришельё, считая его «честным, порядочным, неспособным поддаться из расчёта на предложения, противные тому, что он считает выгодой для Франции», однако его привычка видеть всё в чёрно-белом цвете несколько раздражала герцога. Наконец, ближе всего Дюку был, конечно же, русский посланник граф Поццо ди Борго, они почти ежедневно виделись у маркизы де Монкальм.
