«Все принципы якобинства, сдерживаемые десять лет, вылезли наружу, трудненько будет вернуть этот поток в его берега, — писал Дюк. — Одному Богу известно, что станется с этой несчастной страной. Похоже, ему следует продолжать являть примеры Божественного правосудия. Бич иноземного нашествия, гораздо более ужасный по всем статьям, чем в прошлом году, — ничто по сравнению с безнравственностью этого народа и опасностями, которых она заставляет опасаться; никто не избавился ни от преувеличений, ни от своих предрассудков».
Разгул страстей в ультрароялистекой палате был зеркальным отражением бушующего Конвента. Мстительность и кровожадность могли привести страну только к окончательной погибели, для Ришельё это было очевидно. Он признавался Ланжерону: «То, что я слышу здесь всякий день, приводит меня в дрожь; люди самого мягкого нрава говорят лишь о казнях, мести, палачах».
Два месяца герцог продолжал упорную и решительную борьбу за амнистию. Он почти ежедневно встречался с членами учреждённой 15 ноября парламентской комиссии, занимавшейся этим вопросом, дважды лично выступал в палате. «Если мне удастся провести эту меру, — писал он Александру I 23 ноября, — льщу себя надеждой, что Франция почти целиком примкнёт к Королю. Если же, к несчастью, Собрание, введённое в заблуждение ослеплёнными страстью людьми, её отринет, вскоре после того я отправлюсь в Россию, ибо никакая человеческая сила не заставит меня принять систему преследований и мести, из-за которой прольются реки крови и будут погублены Франция и королевская семья».
Его первое выступление в палате состоялось 8 декабря, сразу после казни Нея. Оратором Дюк был неважным: голос не был поставлен, а речь он читал по бумажке, в отличие, например, от Деказа, умевшего импровизировать. Герцог напомнил, что амнистия, право помилования — королевская прерогатива. Не случайно Людовик XVIII24 июля издал ордонанс об амнистии бонапартистам, якобинцам и иже с ними в интересах «своего народа, достоинства его короны и спокойствия Европы». Только 19 человек, включая Нея, были преданы суду, а ещё 38 — помещены под стражу; наказанием этих лиц и следует ограничиться. Широкая амнистия составляет самую суть политики союза и примирения: «...После большого мятежа не будет ни справедливо, ни политично наказать всех, кто в нём участвовал... Настало время, господа, чтобы французы объединились... дабы изжить наши беды». Амнистия необходима для процветания Франции, которого не будет, пока в стране не воцарится мир.
Представленный Ришельё законопроект начал обсуждаться в комитетах. Но тут произошёл очередной досадный инцидент: бывший главный почтмейстер Бонапарта Антуан Мари Шаман граф де Лавалетт, обвинённый в измене и после бурного процесса приговорённый к смерти, накануне казни (20 декабря) сбежал из тюрьмы. В палате депутатов поднялся вой. Побег Лавалетту устроили родные: жена и дочь пришли с ним попрощаться, и верная Эмилия обменялась одеждой с мужем, сама осталась в камере, а он ушёл. Тем не менее депутаты обвинили в соучастии Деказа и Барбе-Марбуа и требовали расследования. А ведь незадолго до побега Ришельё лично выступил в защиту Лавалетта и просил короля его помиловать! Он ещё не знал, что после побега тот какое-то время скрывался в служебной квартире Брессона, заведовавшего архивом Министерства иностранных дел. 27 декабря докладчик комиссии об амнистии Корбьер огласил её выводы, практически совпадавшие с проектом де ла Бурдонне.
В тот же день особым законом были созданы превотальные суды (по сути — военно-полевые) в каждом департаменте, состоявшие из четверых гражданских чиновников, однако решающее слово имел военный прево. Эти суды рассматривали политические преступления, связанные с насильственными действиями, вроде собраний бунтовщиков или вооружённых мятежей; их приговор обжалованию не подлежал и должен был исполняться в течение суток.
Второго января 1816 года начались прения по закону об амнистии, которые продолжались четыре дня; на трибуне побывали 54 депутата. На заседании 6 января выступил и Ришельё; после того как Корбьер представил практически тот же самый документ (амнистия по категориям), герцог, не привыкший к неповиновению высшей власти, вспылил, покинул зал заседаний и отправился к королю за распоряжениями. Король уступить не пожелал. Палата перешла к голосованию по поправкам. Поправка, предусматривающая репрессии по категориям, была отвергнута с перевесом всего в десять голосов; Поццо ди Борго видел в этом победу Ришельё, однако это был слишком оптимистический взгляд. Кроме того, герцогу пришлось уступить по вопросу об изгнании цареубийц. 9 января закон был принят палатой пэров, а через три дня утверждён королём. Все родственники Бонапарта, а также депутаты, голосовавшие за казнь Людовика XVI и поддержавшие «узурпатора» во время Стадией, должны были отправиться в изгнание.
