Двадцатого ноября 1815 года был подписан второй Парижский мир, называемый договором Четверного союза. «Его Христианнейшее Величество признал, что в государстве, четверть века разрывавшемся революционными судорогами... мудрость должна соединиться с крепостью, умеренность — с твёрдостью для свершения счастливых преобразований. Союзные правительства знают, что Его Величество противопоставит всем врагам общественного блага... свою приверженность конституционным законам, принятым под его эгидой...» Ришельё поставил подпись под этим договором с болью в сердце. «Всё кончено, — писал он в тот же день Армандине. — Я был ни жив ни мёртв, ставя своё имя под этим роковым трактатом. Я поклялся не делать этого и говорил об этом Королю. Сей несчастный государь заклинал меня со слезами не покидать его. Я более не колебался. Я уверен, что никто бы не добился большего. Франция, изнемогающая под грузом обрушившихся на неё бедствий, настоятельно требовала скорейшего избавления»[63]. Пять дней спустя он представил трактат палате депутатов, которая тогда бурлила — но совсем по иному поводу.
Ришельё был убеждённым сторонником национального примирения, без которого восстановление страны было просто немыслимо. Однако закон об амнистии бонапартистам встретил резкие возражения со стороны парламентариев. 11 ноября граф де ла Бурдонне потребовал «кандалов, палачей и казней». Согласно составленному им законопроекту, амнистия не должна была распространяться на префектов, комендантов и офицеров, заявивших о своей поддержке Бонапарта до 23 марта — дня, когда король выехал из Франции: «Смерть, одна лишь смерть может устрашить их сообщников и положить конец их козням». При этом «революционную» гильотину следовало заменить старой доброй виселицей. Одновременно Состен де Ларошфуко потребовал провозгласить 21 января днём национального траура «во искупление смерти Людовика XVI»: каждый год вся страна должна молить Бога о прощении.
В это время решалась судьба одного из самых видных бонапартистов Мишеля Нея. В списке изменников, переметнувшихся к Наполеону во время Ста дней, составленном Фуше, он был единственный маршал и значился под первым номером. Впрочем, по некоторым сведениям, Фуше предоставил Нею два паспорта, чтобы он мог уехать в Швейцарию или США, но тот предпочёл остаться во Франции. 19 августа его заключили в тюрьму Консьержери. Поскольку в 1814 году Людовик XVIII сделал его пэром Франции, Ней потребовал суда пэров.
Процесс начался как раз 11 ноября. Ришельё призвал пэров сделать этот суд показательным, о чём горько пожалел. 6 декабря адвокат Дюпен заявил, что в связи с возвращением Пруссии города Саарлуиса, где родился Ней, его подзащитный не может быть судим во Франции. Тогда маршал встал, прервал его и воскликнул: «Я француз и останусь французом!» Через два дня, за полчаса до полуночи, ему вынесли смертный приговор, за который проголосовали в том числе пять маршалов времён Империи; только Даву свидетельствовал в его защиту, а Гувион-Сен-Сир настаивал на депортации. Друг Ришельё Оливье де Верак тоже голосовал «за»... Приговор был вынесен в отсутствие обвиняемого, которому его огласили в три часа утра.
Привести приговор в исполнение должен был военный комендант генерал де Рошешуар... Тот сообщил приговорённому, что ему разрешены три свидания: с женой, нотариусом и исповедником. Супруга маршала пришла к нему в камеру вместе с их четырьмя детьми — и потеряла сознание, узнав о приговоре. Она отправилась к Людовику XVIII ходатайствовать о помиловании, но тот сказал, что сам-то не возражает, однако это решение могут принять только Веллингтон и герцогиня Ангулемская, дочь Людовика XVI. Веллингтон сначала согласился помиловать осуждённого, а потом передумал; герцогиня сухо отказала. От исповеди Ней сначала отказался, однако уступил уговорам одного солдата, прошедшего русскую кампанию и после того ставшего верующим. В половине девятого за ним приехала карета.
«Мало того что я был вынужден присутствовать при его смерти, моим долгом было привести в исполнение постановление суда пэров в отношении неправедной жертвы нашей политической реакции», — вспоминал Рошешуар. Командовать расстрельным взводом он назначил офицера из Пьемонта, чтобы ни один французский солдат не взял грех на душу. Маршал был в штатском; он не позволил завязать себе глаза и, обращаясь к солдатам, сказал: «Товарищи, стреляйте в меня, только цельтесь точнее!» Грянул залп, и он упал ничком. «Вот великий урок, показывающий, как надо умирать!» — пишет Рошешуар в мемуарах. По обычаю к телу не подходили с четверть часа. Какой-то англичанин перескочил через него на лошади. Один русский офицер бурно выражал свою радость; Александр I, уважавший Нея, вычеркнул невежу из полковых списков.
