Указав на лоб Уайрмана, я сообщил:
– Это твой мозг.
Затем указал на мольберт:
– Это твой мозг в холсте.
На его лице отразилось недоумение.
– Шутка, Уайрман.
– Я ее не понял.
В тот вечер мы набросились на еду, как футболисты. Я спросил Уайрмана, улучшилось ли у него зрение, но он с сожалением покачал головой.
– В левой половине моего мира по-прежнему черно, Эдгар. Хотелось бы сказать обратное, но – увы.
Я дал ему прослушать сообщение Наннуцци. Уайрман засмеялся и вскинул руки, сжав пальцы в кулаки. Меня не могла не тронуть его радость, граничащая с ликованием.
– Ты вновь поднимаешься на вершину, мучачо… уже в другой жизни. Мне не терпится увидеть тебя на обложке «Тайм». – И он поднял руки, словно очерчивая обложку.
– Меня тревожит только одно… – Я рассмеялся, едва эти слова сорвались с моих губ. На самом деле тревожило меня много чего, в том числе и тот факт, что я до сих пор понятия не имел, зачем впутался в эту авантюру. – Может приехать моя дочь. Которая уже навещала меня здесь.
– А что в этом плохого? Большинство мужчин только порадовались бы тому, что дочери могут наблюдать за их превращением в профессионалы. Ты будешь есть последний кусок лазаньи?
Мы его разделили. Мой темперамент художника привел к тому, что я взял себе большую часть.
– Я буду рад ее приезду. Но твоя леди-босс говорит, что Дьюма-Ки – не место для дочерей, и я склонен ей верить.
– У моей леди-босса болезнь Альцгеймера, которая все чаще дает о себе знать. Плохая новость: мисс Истлейк уже не может отличить локтя от задницы. Хорошая: каждый день она знакомится с новыми людьми. В том числе и со мной.
– О дочерях она говорила дважды, и оба раза в ясном уме.
– Возможно, она в этом права. А может, помешалась на этом из-за того, что здесь умерли две ее сестры, когда ей было четыре годика.
– Илзе заблевала борт моего автомобиля. Когда мы вернулись, ей было так плохо, что она едва могла идти.
– Она могла что-то съесть или перегреться на солнце. Послушай… ты не хочешь рисковать, и я тебя понимаю. И вот что тебе нужно сделать. Посели обеих дочерей в хорошем отеле с круглосуточным обслуживанием номеров, где консьерж всегда готов выполнить любую прихоть жильца. Я рекомендую «Ритц-Карлтон».
– Обеих? Мелинда не сможет…
Уайрман отправил в рот последний кусочек лазаньи.
– Ты не способен взглянуть на ситуацию объективно, мучачо, но Уайрман, этот благодарный негодяй…
– Тебе пока не за что меня благодарить.
– …направит тебя на путь истинный. Не могу допустить, чтобы ненужные тревоги украли у тебя счастье. И, Боже милосердный, ты должен быть счастлив. Знаешь, сколько людей на западном побережье Флориды пошли бы на все ради выставки на Пальм-авеню?
– Уайрман, ты только что сказал Боже милосердный?
– Не меняй тему.
– Выставку мне еще не предложили.
– Предложат. Они привезут сюда типовой контракт не для того, чтобы в игрушки играть. Так что слушай меня. Ты слушаешь?
– Конечно.
– Как только будет объявлена дата выставки – а она будет объявлена, – тебе придется заняться тем, чего ждут от любого вновь засветившегося художника: своей раскруткой. Интервью, начиная с Мэри Айр и заканчивая всеми газетами и «Шестым каналом». Если они захотят обыграть твою ампутированную руку, это только пойдет на пользу. – Он вновь очертил руками рамку и проговорил: – Эдгар Фримантл врывается на художественную сцену Солнечного берега, как Феникс, восставший из дымящегося пепла трагедии!
– Покури вот это, амиго. – Я ухватил себя за промежность. Но не смог сдержать улыбку.
На вульгарность Уайрман внимания не обратил. Его понесло.
– Твоя ампутированная brazo станет поистине золотой.
– Уайрман, ты – циничный ублюдок.
Похоже, последнее он воспринял как комплимент. Кивнул и величественным взмахом руки отмел в сторону.
– Я стану твоим адвокатом. Ты отбираешь картины для выставки – Наннуцци консультирует. Наннуцци расставляет картины на выставке – ты консультируешь. Логично?
– Пожалуй. Если до этого дойдет.
– Будь уверен, дойдет. И, Эдгар… последнее, но не по значению… тебе придется обзвонить всех, кто тебе дорог, и пригласить на выставку.
– Но…
– Да, – он наставил на меня указательный палец, – всех. Твоего мозгоправа, твою бывшую, обеих дочерей, этого Тома Райли, женщину, которая занималась с тобой…
– Кэти Грин. – Я даже смутился. – Уайрман, Том не приедет. Ни за что. Пэм тоже. И Лин во Франции. У нее стрептококковая инфекция.
Уайрман будто и не слышал.
– Ты упоминал адвоката…
– Уильям Боузман-третий. Боузи.
– Пригласи его. И, разумеется, маму и папу. Сестер и братьев.
– Мои родители умерли, и я был единственным ребенком. Боузи… – Я кивнул. – Боузи приедет. Но только не зови его так, Уайрман. Во всяком случае, в лицо.
– Назвать другого адвоката Боузи? Ты думаешь, я кретин? – Он задумался. – Я выстрелил себе в голову и не смог отправиться на тот свет, так что на этот вопрос лучше не отвечай.
Я слушал вполуха, занятый своими мыслями. Впервые я понял, что могу устроить светский прием в моей другой жизни… и
