Взявшись за руки, они начали подниматься по лестнице. Гром прогремел в миле над моей головой. Я попытался закричать. Не смог. Я подумал: «Я их не вижу». Я подумал: «Вижу».
– Я могу это сделать, – сказала одна из девочек. Голосом ракушек.
– Оно было красным, – откликнулась вторая. Голосом ракушек.
Они преодолели половину лестницы. Головы их более всего напоминали черепа, облепленные с боков волосами.
– Сядь и
И потянулись ко мне жуткими пальцами цвета рыбьего брюха.
Я лишился чувств.
Звонил телефон. Эту зиму следовало назвать телефонной.
Я открыл глаза, попытался рукой нащупать лампу на прикроватном столике. Мне очень хотелось как можно скорее включить свет: только что я увидел самый кошмарный сон в моей жизни. Вместо того чтобы найти лампу, пальцы наткнулись на стену. И в тот же момент я понял, что голова моя под каким-то странным и неудобным углом приткнулась к той же самой стене. Прогремел гром (слабо, приглушенно – уходящий гром), и этого хватило, чтобы вспомнить все. С пугающей ясностью. Я не лежал в кровати. Я был в «Розовой малышке». Я потерял сознание, потому что…
Я распахнул глаза. Мой зад находился на лестничной площадке, а ноги вытянулись вдоль лестницы. Я вспомнил двух утонувших девочек (нет, вспомнил не только их, вспомнил все, целиком и полностью) и вскочил на ноги, напрочь забыв о больном бедре. Я сосредоточился на поиске трех выключателей у входа в «Розовую малышку», но даже когда мои пальцы нащупали их, я подумал: «Свет не зажжется. Электричество вырубилось из-за грозы».
Однако лампы вспыхнули, изгнав темноту из студии и с лестницы. Мне стало дурно, когда я заметил у подножия лестницы воду и песок, но света хватило, чтобы разглядеть распахнутую ветром дверь.
Конечно же, ее распахнуло ветром.
Телефон в гостиной перестал трезвонить, и включился автоответчик. Мой записанный на пленку голос предложил оставить сообщение после звукового сигнала. Звонил Уайрман.
– Эдгар, где ты? – Я еще плохо соображал и не мог сказать, что слышится в его голосе – радость, страх или ужас. – Перезвони мне, ты должен немедленно мне перезвонить! – Щелчок подвел черту под сообщением.
Я спустился вниз, очень осторожно, задерживаясь на каждой ступеньке, как восьмидесятилетний старик, и прежде всего озаботился светом: включил его в гостиной, на кухне, в обеих спальнях, во «флоридской комнате». Включил даже в ванных. Для этого мне пришлось сунуться в темноту. Я зажимал волю в кулак, готовясь к тому, что меня коснется что-то холодное, мокрое, одетое в водоросли. Не коснулось. Когда уже везде горел свет, я сумел расслабиться и вдруг понял, что опять голоден. Умираю от голода. Такое случилось со мной впервые за время работы над портретом Уайрмана… но, разумеется, последняя сессия не шла ни в какое сравнение с предыдущими.
Я наклонился, чтобы посмотреть на то, что нанесло ветром через открытую дверь. Вода и песок. И вода уже собиралась в капельки на восковой мастике, которую моя домоправительница использовала, чтобы сохранить блеск кипарисового паркета. Ковровая дорожка на нижних ступенях лестницы была влажной, но только влажностью все и ограничивалось.
Даже себе я бы не признался, что искал следы.
Я прошел на кухню, сделал сандвич с курицей и принялся за него прямо у разделочного столика. Достал из холодильника бутылку пива, глотнул, чтобы быстрее доставить сандвич в желудок. Покончив с сандвичем, съел плавающие в майонезе остатки вчерашнего салата. Только потом я вернулся в гостиную, чтобы позвонить Уайрману. Он снял трубку после первого гудка. Я уже собрался сказать, что выходил из дома, чтобы посмотреть, не нанесла ли гроза какой урон дому, но причина моего отсутствия, похоже, Уайрмана совершенно не интересовала. Он плакал и смеялся.
– Я вижу! Так же хорошо, как и прежде! Левый глаз чистый, как стекло. Не могу в это поверить, но…
– Притормози, Уайрман. Я едва тебя понимаю.
Он не притормозил. Наверное, не мог.
– В разгар грозы мой плохой глаз пронзила боль… такая сильная, что ты не поверишь… словно раскаленная проволока… Я подумал, что в меня ударила молния, и да поможет мне Бог… Я сорвал повязку… и глаз стал зрячим! Понимаешь, что я тебе говорю?
– Да, – ответил я. – Понимаю. Это прекрасно.
– Это ты? Твоя работа, так?
– Возможно, – ответил я. – Вероятно. Твой портрет закончен. Я привезу его завтра. – Я замялся. – Я бы позаботился о нем. Думаю, не очень важно, если с ним что-то произойдет после завершения работы, но точно так же я думал, что Керри победит Буша.
Уайрман расхохотался.
– Ох, verdad, слышал я эту историю. Как ты там?
Прежде чем я успел ответить, в голову пришла новая мысль.
– А как Элизабет? Гроза подействовала на нее?
– Не то слово. Грозы всегда ее пугают, но эта… Элизабет билась в истерике. Кричала, звала сестер. Тесси и Ло-Ло – тех, что утонули в тысяча девятьсот двадцатых. На какое-то время я словно перенесся туда… но теперь все закончилось. Как ты? Тебе досталось?
