Вода вокруг нас пребывала в постоянном движении. Как только я привык к этим ласковым прикосновениям, они мне понравились. Сначала набегающая волна создавала ощущение, что ты каким-то чудом сбросил фунтов двенадцать. Затем отходящий поток маленькими щекочущими водоворотами вытаскивал песок между пальцев. В семидесяти или восьмидесяти ярдах от нас два жирных пеликана прочертили линию поперек утра. Потом сложили крылья и упали, как камни. Один поднялся с пустым мешком, второй – с завтраком в клюве. Едва пеликан оторвался от воды, маленькая рыбка исчезла в его глотке. Все это напоминало танец, повторяющийся с древних времен, но по-прежнему радующий глаз. Где-то южнее, в глубине острова, там, где росли зеленые джунгли, кричала другая птица: «О-ох! О-ох!». Снова и снова.
Уайрман повернулся ко мне. Не двадцатипятилетний, конечно, но за время нашего знакомства он никогда не выглядел так молодо. Из левого глаза полностью исчезла краснота, и уже не было ощущения, что он никак не связан с правым и смотрит сам по себе. Я не сомневался в том, что этот глаз меня видит; видит меня очень хорошо.
– Сделаю для тебя что угодно, – заговорил Уайрман. – В любой момент. Пока я жив. Ты зовешь – я прихожу. Ты просишь – я делаю. Это подписанный чек без проставленной суммы. Тебе понятно?
– Да, – отозвался я. Мне было понятно и кое-что еще: если кто-то предлагает тебе чек без проставленной суммы, ты никогда, никогда не должен его обналичивать. Над этим мне даже не было необходимости размышлять. Иногда осознание обходит мозг стороной, и ответ ты получаешь прямо от сердца.
– Вот и хорошо, – кивнул он. – Это все, что я хотел тебе сказать.
Я услышал храп. Оглянулся и увидел, что подбородок Элизабет упал на грудь. Одна рука сжимала кусок тоста. Ветер кружил волосы.
– Она вроде бы похудела, – заметил я.
– Потеряла двадцать фунтов с Нового года. Раз в день я подсовываю ей эти белковые высококалорийные коктейли, «Иншуэ», так они называются, но она не всегда их пьет. А что с тобой? Ты так выглядишь только потому, что слишком много работаешь?
– Как выгляжу?
– Будто собака Баскервилей отхватила кусок твоей левой ягодицы. Если причина в том, что ты слишком много времени проводишь за мольбертом, может, тебе стоит сбавить темп и немного развеяться. – Он пожал плечами. – «Это наше мнение, мы будем рады услышать ваше», – как говорят на «Шестом канале».
Я стоял на прежнем месте, чувствуя, как вода поднимается и опускается, думал о том, что мне сказать Уайрману. Как много я могу сказать Уайрману. Ответ долго искать не пришлось: все или ничего.
– Пожалуй, мне лучше рассказать тебе о том, что произошло прошлой ночью. Но ты должен пообещать, что не вызовешь людей в белых халатах.
– Хорошо.
И я рассказал, как закончил портрет практически в темноте. Как увидел правую руку и кисть. Как потом увидел двух мертвых девочек на лестнице и потерял сознание. К тому времени, когда рассказал все, мы уже вышли из воды и направились к мосткам, где храпела Элизабет. Уайрман начал очищать ее поднос, скидывая все в пластиковый мешок, который достал из пакета, что висел на ручке шезлонга.
– Что-нибудь еще? – полюбопытствовал он.
– Этого недостаточно?
– Просто спрашиваю.
– Больше ничего. Спал как младенец до шести утра. Потом загрузил тебя… твой портрет на заднее сиденье автомобиля и приехал сюда. Между прочим, когда ты наконец посмотришь его?
– Всему свое время. Загадай число между одним и десятью.
– Что?
– Доставь мне удовольствие, мучачо.
Я загадал.
– Готово.
Какое-то время он молчал, глядя на Залив, потом спросил:
– Девять?
– Нет. Семь.
Он кивнул.
– Семь, – побарабанил пальцами по груди, потом опустил руку на колено.
– Вчера я мог бы сказать тебе. Сегодня – нет. Моя телепатия, ее зачатки, исчезли. Это более чем справедливая сделка. Уайрман теперь такой, каким был, и Уайрман говорит: muchas gracias.
– И каковы твои выводы? Если ты их сделал.
– Сделал. Выводы таковы: ты не безумец, если ты этого боишься. Похоже, на Дьюма-Ки люди увечные обретают что-то особенное, а когда расстаются с увечьем, это особенное у них изымается. Я вот излечился. Ты по-прежнему увечный, а потому особенный.
– Я не очень понимаю, к чему ты клонишь.
– Потому что ты пытаешься усложнить простое. Посмотри перед собой, мучачо. Что ты видишь?
– Залив. Ты называешь его caldo largo.
– И на что уходит у тебя большая часть времени, отданная рисованию?
– На Залив. Закаты над Заливом.
– И что есть рисование?
– Полагаю, рисование – это видение.
– Без «полагаю» мог бы и обойтись. И какое видение на Дьюма-Ки?
Чувствуя себя ребенком, не уверенным в правильности ответа на заданный вопрос, я сказал:
– Особое видение?
– Да. Так что ты думаешь, Эдгар? Были мертвые девочки прошлой ночью в твоем доме или нет?
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.
– Вероятно, были.
– И я так думаю. Думаю, ты видел призраков ее сестер.
– Я их испугался, – прошептал я.
– Эдгар… Сомневаюсь, что призраки могут причинить вред людям.
– Если речь идет об обычных людях в обычных местах.
Он кивнул с неохотой.
– Ладно. И что ты собираешься делать?
