Дьюма-Ки полностью

Я перевернул страницу брошюры. Еще две репродукции. «Закат с раковиной» слева и рисунок моего почтового ящика, без названия, справа. Очень ранний рисунок, сделанный цветными карандашами «Винус», но мне понравился цветок, растущий около деревянного столба (ярко-желтый, с черным «глазом» по центру), и вообще на репродукции рисунок выглядел очень неплохо, словно его нарисовал человек, который знал это дело. Или собирался узнать.

Текст под рисунком был коротким:

Я сердился, но дураком-то не был. Выставка требовала подготовки. Вероятно, Уайрман решил, что это его работа.

«Илзе, – подумал я. – В этом ему наверняка помогала Илзе».

Я ожидал увидеть еще одну репродукцию на задней стороне обложки, но ошибся. Увидел другое, и сердце защемило от удивления и любви. Отношения с Мелиндой давались мне с трудом, отнимали много сил, но любил я ее ничуть не меньше Илзе, и мои чувства предельно ясно иллюстрировала черно-белая фотография, с линией сгиба посередине и двумя обтрепанными углами. И фотография имела право выглядеть старой, потому что Мелинде, которая стояла рядом со мной, было годика четыре. То есть сфотографировали нас восемнадцатью годами раньше. Она была в джинсах, ковбойских сапожках, рубашке с длинными рукавами и соломенной шляпе. Мы только что вернулись из «Плизант-Хилл-фармс» в Техасе, где она иногда каталась на пони которого звали… Сахарок? Я подумал, что да. В любом случае, мы стояли на дорожке у нашего первого маленького дома в Бруклин-парк, я – в линялых джинсах, белой футболке с короткими, закатанными на плечи рукавами, с зачесанными назад волосами, бутылкой пива «Грейн белт» в руке и улыбкой на лице. Линни одну руку сунула в карман джинсов, снизу вверх смотрела на меня, и от читавшейся на ее лице любви (такой сильной любви!) у меня сжалось горло. Я улыбнулся, как улыбаются в отчаянной попытке сдержать слезы. Под фотографией было написано:

Я закрыл брошюру, которая была и письмом, и приглашением на выставку, какое-то время молча смотрел на нее. Боялся заговорить.

– Разумеется, это всего лишь макет… – Голос Уайрмана звучал неуверенно. Другими словами, говорил он в несвойственной ему манере. – Если ты против, я его выброшу и начну снова. Никаких проблем.

– Ты получил эту фотографию не от Илзе. – Я решился опробовать голосовые связки.

– Нет, мучачо. Пэм нашла ее в одном из старых фотоальбомов.

И сразу все стало ясно.

– И сколько раз ты с ней беседовал, Джером?

Уайрман поморщился.

– Неприятно, конечно, но, пожалуй, ты имеешь право. Думаю, раз шесть. Начал с рассказа, что ты попал здесь в сложную ситуацию, завязал на себя многих людей…

– Какого хера! – обиженно воскликнул я.

– Людей, которые возлагают на тебя большие надежды, доверяют тебе, не говоря уже о деньгах…

– Я без труда возмещу галерее «Скотто» все деньги, потраченные на…

– Заткнись, – оборвал меня Уайрман, и никогда еще он не говорил со мной таким неприветливым тоном. Да и такого ледяного взгляда у него я никогда не видел. – Ты же не говнюк, мучачо, вот и веди себя соответственно. Ты можешь оплатить их доверие? Можешь оплатить потерю репутации, если великий новый художник, которого они обещали представить потенциальным покупателям, не появится ни на лекции, ни на выставке?

– Знаешь, Уайрман, на выставку я могу прийти, а вот эта чертова лекция…

– Они этого не знают! – прокричал он. Чего там, взревел. И голос у него был для этого подходящий – голос, от которого в зале судебных заседаний зазвенело бы в ушах. Элизабет этого не заметила, но сыщики серой лентой поднялись с кромки воды. – У них уже появилась забавная такая мысль, что, возможно, пятнадцатого апреля никакой выставки и не будет, что ты заберешь свои картины, и они останутся с пустыми залами в самый прибыльный период туристического сезона, на который у них обычно приходится треть годовой выручки.

– У них нет оснований так думать, – пролепетал я, но мое лицо горело, как раскаленный кирпич.