Дьюма-Ки полностью

– Насчет прилета мы с Пэм все устроили, – продолжил Уайрман. – Не только из Миннеаполиса-Сент-Пола, но и из других мест. – Он постучал пальцем по брошюре. – Рейсы «Эйр Франс» и «Дельты» – те самые, и Мелинде забронированы на них места. Она в курсе событий. Как и Илзе. Они только ждут официального приглашения. Илзе хотела тебе позвонить, но Пэм попросила ее подождать. Она говорит, что отмашку должен дать ты, и если по ходу вашей семейной жизни она и допускала ошибки, то в этом, мучачо, она абсолютно права.

– Ясно, – кивнул я. – Я тебя слышу.

– Хорошо. А теперь я хочу поговорить с тобой о лекции.

Я застонал.

– Если ты сделаешь ноги с лекции, то тебе будет в два раза труднее прийти на открытие выставки…

Мои глаза широко раскрылись.

– Что? – фыркнул он. – Ты не согласен?

– Сделаешь ноги? – переспросил я. – Сделаешь ноги? О чем ты?

– Сбежишь, – ответил он, и в голосе послышалась настороженность. – Английский сленг. Загляни, к примеру, в Ивлина Во. «Офицеры и джентльмены», тысяча девятьсот пятьдесят второй год.

– Да пошел ты в жопу, – огрызнулся я. – Эдгар Фримантл, нынешний день.

Он показал мне палец, и с того момента мы вновь поладили.

– Ты отправил Пэм фотографии, так? По электронной почте?

– Да.

– Как она отреагировала?

– Они сразили ее наповал.

Я сидел, пытаясь представить себе сраженную наповал Пэм. В принципе получалось, но я видел, как изумление и восторг освещают более молодое лицо. Прошло немало лет с тех пор, как мне в последний раз удалось добиться такого эффекта.

Элизабет спала, но ее волосы скользили по щекам, и она махала рукой, как женщина, которой досаждают мухи и комары. Я поднялся, достал резинку из пакета, который висел на подлокотнике (резинок там было много, всех цветов), собрал волосы в конский хвост. Воспоминания о том, как я проделывал то же самое для Мелинды, были сладки и ужасны.

– Спасибо Эдгар. Спасибо, mi amigo.

– Так как мне это сделать? – спросил я, держа руки на голове Элизабет, ощущая мягкость ее волос, как часто ощущал мягкость вымытых шампунем волос дочерей; когда память очень старается, наши тела становятся призраками, повторяют жесты, свойственные нам в далеком прошлом. – Как мне рассказать о сверхъестественном?

Вот. Вырвалось. Самое главное.

Но лицо Уайрмана оставалось спокойным.

– Эдгар! – воскликнул он.

– Что, Эдгар?

Этот сукин сын расхохотался.

– Если ты им об этом скажешь… они тебе поверят.

Я уже открыл рот, чтобы возразить. Но подумал о работах Дали. Подумал о «Звездной ночи», удивительной картине Ван Гога. Подумал о некоторых полотнах Эндрю Уайета[123]… не о «Мире Кристины», а о его интерьерах: просторных комнатах, где свет кажется нормальным и необыкновенным, словно идет одновременно из двух источников. Закрыл рот.

– Я не могу сказать тебе, о чем говорить, но могу дать что-то вроде этого. – Он поднял брошюру-приглашение. – Я могу дать тебе примерный план.

– Этим ты мне очень поможешь.

– Правда? Тогда слушай.

Я слушал.

– Алло?

Я сидел на диване во «флоридской комнате». Сердце гулко билось. Это был один из тех звонков (каждому в жизни выпадает таких хоть несколько), когда ты надеешься, что трубку снимут, чтобы с этим наконец-то покончить, и надеешься, что не снимут, и у тебя появится возможность оттянуть этот трудный и, возможно, болезненный разговор.

Выпал вариант номер один: Пэм ответила после первого гудка. И мне оставалось лишь уповать на то, что на этот раз все пройдет лучше, чем в прошлый. И в позапрошлый тоже.

– Пэм, это Эдгар.

– Привет, Эдгар, – осторожно поздоровалась она. – Как ты?

– Я… нормально. Хорошо. Я тут поговорил с моим другом Уайрманом. Он показал мне приглашение, к которому вы приложили руку.

«К которому вы приложили руку». Прозвучало неприязненно. С намеком на заговор. Но как иначе я мог выразиться?

– Да? – Ее голос не выдавал никаких чувств.

Я глубоко вдохнул и бросился в омут. «Бог ненавидит труса», – говорит Уайрман. Среди прочего.

– Я звоню, чтобы поблагодарить. Я вел себя, как болван. Вы так вовремя пришли на помощь.

Молчание затягивалось, и я успел подумать, а не положила ли она в какой-то момент трубку. Потом услышал:

– Я все еще здесь, Эдди… просто пытаюсь прийти в себя. Не могу вспомнить, когда ты в последний раз извинялся передо мной.

Я извинился? Ну… не важно. Может, почти что.

– Тогда я извиняюсь и за это.

– Я сама должна перед тобой извиниться. Так что, считай, мы квиты.

– Ты? За что ты должна извиниться?

– Звонил Том Райли. Позавчера. Он вновь принимает лекарства. И собирается, цитирую, «снова кое с кем увидеться»… насколько я понимаю, речь шла о психотерапевте. Он звонил, чтобы поблагодарить меня за то, что я спасла ему жизнь. Тебе кто-нибудь звонил по такому поводу?

– Нет. – Хотя недавно мне позвонили, чтобы поблагодарить за спасение зрения, так что я в какой-то степени понимал, о чем она говорит.

– Это было нечто. «Если бы не ты, я бы уже умер». Его слова. И я не могла сказать ему, кого он должен благодарить, потому что это прозвучало бы дико.