– Чего я не собираюсь, так это уезжать. Я еще не закончил здесь свои дела.
Думал я не о выставке… не о мыльном пузыре славы. На кону стояло большее. Я просто не знал, что именно. Пока не знал. Если б попытался облечь свои мысли в слова, получилась бы какая-нибудь глупость, вроде записки в печенье с сюрпризом. Что-то со словом «
– Хочешь переехать в «Паласио»? Пожить с нами?
– Нет. – Я опасался, что этим могу только все усугубить. И потом, мне нравилось жить в «Розовой громаде». Я в нее влюбился. – Но, Уайрман, попробуешь что-нибудь выяснить о семье Истлейков вообще и об этих двух девочках в частности? Если ты теперь можешь читать, пороешься в Интернете…
Он сжал мою руку.
– Пороюсь, будь уверен. Возможно, и ты сможешь внести свою лепту. Мэри Айр собирается взять у тебя интервью, так?
– Да. Через неделю после моей так называемой лекции.
– Спроси ее об Истлейках. Может, сорвешь банк. В свое время мисс Истлейк немало сделала для художников.
– Хорошо.
Он взялся за ручки инвалидного кресла, в котором спала Элизабет, развернул его к дому с оранжевой крышей.
– А теперь пойдем и посмотрим на мой портрет. Хочу увидеть, как я выглядел, когда еще думал, что Джерри Гарсия[121] может спасти мир.
Я припарковался во дворе рядом с серебристым «мерседес-бенцем» эпохи вьетнамской войны, принадлежащим Элизабет Истлейк. Вытащил портрет из моего куда более скромного «шевроле», поставил вертикально, придержал, чтобы Уайрман мог на него взглянуть. И пока он молча разглядывал свой портрет, мне в голову пришла странная мысль: я словно портной, стоящий у зеркала в примерочной ателье мужской одежды. И скоро заказчик или скажет мне, что сшитый мной костюм ему нравится, или, с сожалением покачав головой, откажется от него.
С юга, из джунглей Дьюмы, как я называл эту часть острова, вновь донеслось птичье предупреждение: «О-ох!»
Наконец я не выдержал:
– Скажи что-нибудь, Уайрман. Скажи что-нибудь.
– Не могу. Нет слов.
– У тебя? Быть не может.
Но когда он оторвал взгляд от портрета, я понял, что это правда. Уайрман выглядел как человек, которого только что огрели обухом по голове. Я, конечно, уже понимал, что мои картины воздействовали на людей, но реакция Уайрмана в то мартовское утро была уникальной.
В себя его привел только резкий стук. Элизабет проснулась и забарабанила по подносу.
– Сигарету! – выкрикнула она. – Сигарету!
Некоторым привычкам, похоже, нипочем и туман болезни Альцгеймера. Часть ее мозга, которая жаждала никотина, так и не угасла. Элизабет курила до самого конца.
Уайрман достал из кармана пачку «Америкен спиритс», вытряхнул сигарету, сунул в рот, раскурил, протянул Элизабет.
– Если я отдам вам сигарету, вы себя не подожжете, мисс Истлейк?
–
– Не очень убедительный ответ, дорогая.
Но сигарету он ей отдал, и Элизабет взялась за нее, как профессионал – никаких следов болезни Альцгеймера, – глубоко затянулась и выпустила дым через ноздри. Потом откинулась на спинку кресла, напоминая уже не капитана Блая на полуюте, а президента Франклина Рузвельта на трибуне. Не хватало лишь зажатого в зубах мундштука. И самих зубов, конечно.
Уайрман вновь перевел взгляд на портрет.
– Ты же не собираешься просто так его отдать? Это несерьезно. Нельзя этого делать. Это же потрясающая работа!
– Портрет твой. Говорить тут не о чем.
– Ты должен показать его на выставке.
– Не уверен, что это хорошая идея…
– Ты сам говорил, что как только картина закончена, она, вероятно, больше не может повлиять…
– Да,
– Мне этого достаточно, и «Скотто» – более безопасное место, чем этот дом. Эдгар, портрет заслуживает того, чтобы его увидели. Черт, он нуждается в том, чтобы его увидели.
– Это ты, Уайрман? – спросил я с искренним любопытством.
– Да. Нет. – Он еще несколько секунд смотрел на портрет, потом повернулся ко мне: – Я хотел быть таким. Может, и был – несколько лучших дней в самом лучшем году моей жизни. – И неохотно добавил: – В моем самом идеалистическом году.
Какое-то время мы молча смотрели на портрет, а Элизабет дымила, как паровоз. Как старый поезд Чу-чу.
Первым заговорил Уайрман.
– Мне многое непонятно, Эдгар. Со времени моего приезда на Дьюма-Ки вопросов у меня больше, чем у четырехлетнего мальчика, когда ему пора спать. Но вот с одним у меня полная ясность. Я точно знаю, почему ты хочешь остаться здесь. Если бы я мог создавать такое, то остался бы здесь навсегда.
– Годом раньше я рисовал только завитушки в блокнотах во время телефонных разговоров.
– Это ты уже говорил. Скажи мне вот что, мучачо. Глядя на этот портрет… и думая об остальных картинах, которые написал… ты согласился бы избежать несчастного случая, лишившего тебя руки? Изменил бы прошлое, если б мог?
