И вот тут я увидел их, прокладывающих путь сквозь толпу арт-зевак. На общем загорелом фоне северная белизна лиц сразу выдавала в них чужаков. Том Райли и Уильям Боузман-третий (незабвенный Боузи), оба в темных костюмах, шагали следом. Они остановились, чтобы взглянуть на три моих ранних рисунка, которые Дарио поместил у двери, объединив в триптих. Первой меня заметила Илзе.
– Папуля! – воскликнула она и прорезала толпу, как буксир, таща за собой баржи – мать и сестру. За Лин следовал высокий молодой человек. Пэм на ходу помахала мне рукой.
Я оставил Кеймена, Кэти и Слоботников (Анжел по-прежнему держал мой бокал). Кто-то обратился ко мне: «Мистер Фримантл, вас не затруднит ответить на…» – но я даже не посмотрел в его сторону. В этот момент я видел только сияющее лицо Илзе и ее счастливые глаза.
Мы встретились перед плакатом: «ГАЛЕРЕЯ «СКОТТО» ПРЕДСТАВЛЯЕТ «ВЗГЛЯД С ДЬЮМЫ» – КАРТИНЫ И РИСУНКИ ЭДГАРА ФРИМАНТЛА». Я обратил внимание, что на Илзе новое бирюзовое платье, которого не видел раньше, а забранные наверх волосы открывают лебединую шею, отчего моя младшая дочь казалась на удивление взрослой. Я ощущал невероятную, сокрушающую любовь к ней и благодарность за то, что точно такую же любовь она испытывает ко мне – это было в ее глазах. Потом я обнял дочь.
Через мгновение Мелинда оказалась рядом, ее молодой человек возвышался позади нее (и над ней – словно длинный, высокий вертолет). Одной рукой я не мог обнять обеих дочерей, но у Мелинды руки были свободны: она обняла меня и поцеловала в щеку:
– Bonsoir, папа! Поздравляю!
А передо мной уже возникла Пэм, женщина, которую не так уж и давно я назвал бросающей меня сумкой. Она пришла на выставку в темно-синем брючном костюме, светло-синей шелковой блузке, с ниткой жемчуга на шее. В скромных сережках. В скромных, но из хорошей кожи туфлях на низком каблуке. Миннесота во всей красе. Пэм, несомненно, пугали все эти люди и необычная обстановка, но с ее лица все равно не сходила оптимистичная улыбка. За время нашей совместной жизни Пэм проявляла себя по-разному, но никогда не впадала в отчаяние.
– Эдгар? – нерешительно спросила она. – Мы по-прежнему друзья?
– Будь уверена. – Я легонько поцеловал ее, но обнял крепко – насколько это возможно для однорукого мужчины. Илзе держалась с одной стороны, Мелинда – с другой, прижимаясь ко мне так сильно, что болели ребра, но я не обращал на это внимания. Откуда-то издалека донеслись аплодисменты.
– Ты хорошо выглядишь, – прошептала мне на ухо Пэм. – Нет, выглядишь ты прекрасно. Я могла бы не узнать тебя на улице.
Я отступил на шаг, окинул ее взглядом с головы до ног.
– Да и ты дивно хороша.
Она рассмеялась, покраснела – незнакомка, с которой я столько лет делил постель.
– Макияж прикрывает множество пороков.
– Папочка, это Рик Дуссо.
– Bonsoir и мои поздравления, monsieur Фримантл. – Рик держал в руках плоскую белую коробку, а теперь протянул ее мне: – От Линни и меня. Un cadeau. Подарок?
Что означает un cadeau, я, разумеется, знал, но истинным откровением для меня стало экзотическое звучание уменьшительного имени моей дочери, которое придавал ему французский выговор. Вот тогда-то я и понял, что Мелинда теперь скорее его девочка, нежели моя.
У меня создалось впечатление, что почти все гости галереи собрались вокруг, чтобы посмотреть, как я буду открывать коробку с подарком. Том Райли навис над плечом Пэм. Боузи стоял рядом с ним. Маргарет Боузман, оказавшаяся позади своего мужа, послала мне воздушный поцелуй. Я видел Тодда Джеймисона, врача, который спас мне жизнь… двух дядьев и двух тетушек… Руди Радник, моего секретаря в прошлой жизни… Кеймена, само собой, – такого поневоле заметишь… и Кэти. Пришли все, за исключением Уайрмана и Джека, и я начал беспокоиться: вдруг что-то случилось и задержало их. Но на мгновение тревоги эти отступили на второй план. Я подумал о том, как пришел в себя на больничной койке, ничего не соображающий, отрезанный от мира безжалостной болью; потом посмотрел на гостей и удивился: неужто все может так кардинально перемениться? Все эти люди на один вечер вернулись в мою жизнь. Я не хотел плакать, но практически не сомневался в том, что слез не избежать; чувствовал, что расползаюсь, как папиросная бумага под ливнем.
– Открой ее, папочка! – воскликнула Илзе. Я чувствовал аромат ее духов, сладкую свежесть.
– Откройте! Откройте! – благожелательно поддержали ее из толпы.
Я открыл коробку. Поднял тонкую бумагу, увидел то, что и ожидал… только я ожидал что-то шутливое, а подарок на шутку не тянул. Мелинда и Рик купили мне берет из темно-красного бархата, на ощупь гладкого, как шелк. Не какую-то дешевку.
– Он слишком хорош, – пробормотал я.
– Нет, папочка, – возразила Мелинда. – Не слишком. Мы надеемся, что он будет тебе впору.
