Я достал берет из коробки, поднял его над головой. Одобрительное «А-а-ах!» пронеслось над толпой. Мелинда и Рик радостно переглянулись, а Пэм (которая всегда – и, вероятно, небезосновательно – подозревала, что Лин не получала от меня положенной ей доли любви и одобрения), сияя, посмотрела на меня. Я надел берет, и он идеально мне подошел. Мелинда слегка его поправила, отступила на шаг и протянула ко мне руки, воскликнув: «Voici mon pere, ce magnifique artiste!»[156] Вокруг захлопали, закричали «Браво!» Илзе поцеловала меня. Она плакала и смеялась. Я помню белоснежную ранимость ее шеи и ощущения от прикосновения губ чуть повыше моего рта.
Я был королем бала, и меня окружала моя семья. Ярко горели люстры, искрилось шампанское, играла музыка. Произошло все это четырьмя годами раньше, пятнадцатого апреля, между семью сорока пятью и восемью часами, когда в тенях на Пальм-авеню только начали появляться первые мазки синего. Я дорожу этим воспоминанием.
Я водил их по галерее – Тома, Боузи и остальных гостей из Миннесоты. Возможно, многие посетители попали сюда впервые, но люди вежливо расступались, чтобы пропустить нас.
Мелинда целую минуту простояла перед «Закатом с софорой», потом повернулась ко мне, и в ее голосе зазвучали чуть ли не обвиняющие нотки:
– Если ты всегда мог это делать, папа, почему, скажи на милость, ты потратил тридцать лет жизни на строительство всех этих сараев?
– Мелинда Джин! – одернула ее Пэм, но как-то рассеянно. Смотрела она на висящие в центре зала картины цикла «Девочка и корабль».
– Но это же правда, – не успокаивалась Мелинда. – Скажи, папа!
– Милая, я не знаю.
– Как ты мог носить в себе такой талант и не знать об этом? – продолжила она допрос.
Ответа у меня не было, но мне на помощь пришла Элис Окойн:
– Эдгар, Дарио спрашивает, не могли бы вы на несколько минут заглянуть в кабинет Джимми? Я с радостью проведу ваших родственников в центральный зал, и вы к ним там присоединитесь.
– Хорошо… что-то стряслось?
– Не волнуйтесь, они улыбаются, – ответила Элис и улыбнулась сама.
– Иди, Эдгар, – кивнула Пэм и повернулась к Элис: – Я привыкла к тому, что его вечно куда-то вызывают. Когда мы были женаты, это происходило постоянно.
– Папа, а что означает красный кружок на раме? – спросила Илзе.
– Он указывает на то, что картина продана, дорогая, – ответила Элис.
Я повернулся к «Закату с софорой» и… все так – в верхнем правом углу рамы краснел маленький кружок. Мне он понравился (приятно осознавать, что здесь не только зеваки, привлеченные на выставку увечьем мазилы), но сердце все равно защемило, и я задался вопросом, нормально это или нет. Ответа на него у меня не нашлось. Других художников я не знал, так что спросить было не у кого.
В кабинете, кроме Дарио и Джимми, я увидел мужчину, которого раньше не встречал. Дарио представил его как Джейкоба Розенблатта, бухгалтера, который вел счета галереи «Скотто». Мое сердце екнуло, когда я пожимал его руку. Мою пришлось вывернуть, потому что он подал правую, как поступало большинство. Что делать, это мир правшей.
– Дарио, у нас какие-то проблемы? – спросил я.
Дарио поставил серебряное ведерко на стол Джимми. В нем, усыпанная кусочками льда, чуть под наклоном стояла бутылка шампанского «Перрье-Жуэ». В галерее подавали хорошее шампанское, но не настолько хорошее. Пробку вытащили недавно, из зеленого горлышка шел легкой парок.
– Это похоже на проблемы? – спросил Дарио. – Я бы попросил Элис привести вашу семью, но кабинет слишком маленький. Кто тут должен быть, так это Уайрман и Джек Кантори. Где они, черт бы их побрал? Я думал, они приедут вместе.
– Я тоже. Вы звонили в дом Элизабет Истлейк? В «Гнездо цапли»?
– Конечно, – кивнул Дарио. – Пообщался с автоответчиком.
– Медсестра Элизабет не взяла трубку? Энн-Мэри?
Он покачал головой.
– Только автоответчик.
Перед моим мысленным взором возникла сарасотская Мемориальная больница.
– Мне это не нравится.
– Может, они втроем едут сюда, – предположил Розенблатт.
– Думаю, это маловероятно. Элизабет слишком ослабла, она задыхается. И больше не может пользоваться ходунками.
– Я уверен, что скоро все прояснится, – вмешался Джимми. – А пока нам следует поднять фужеры.
– Вы тоже должны поднять фужер, Эдгар, – добавил Дарио.
– Спасибо, вы очень добры, я бы с радостью с вами выпил, но за дверью моя семья, и мне хочется показать им остальные картины, если вы не возражаете.
– Мы понимаем, – сказал Джимми, – но…
Его прервал Дарио, голос его звучал предельно спокойно:
– Эдгар, выставка продана.
Я посмотрел на него.
– Простите?
– У вас не было возможности пройтись по галерее и заметить все красные метки. – Джимми улыбался, лицо его пылало. – Все картины и рисунки, выставленные на продажу, куплены.
– Но… – Мои губы онемели. Я наблюдал, как Дарио поворачивается и берет с полки над столом поднос с фужерами (с таким же цветочным рисунком, что и на бутылке «Перрье-Жуэ»). – Но за «Девочку и корабль номер семь» вы запросили сорок тысяч долларов!
