Из кармана простого черного костюма Розенблатт достал свернувшуюся в рулон бумажную ленту, определенно из счетной машинки.
– Картины проданы за четыреста восемьдесят семь тысяч долларов, рисунки – за девятнадцать. Итого – чуть больше полумиллиона. Это самая крупная сумма, которую когда-либо зарабатывала галерея «Скотто», выставляя лишь одного художника. Потрясающий результат. Поздравляю.
– Все проданы? – Я едва услышал собственный голос и перевел взгляд на Дарио. Тот кивнул и протянул мне фужер.
– Если вы примете решение продать «Девочку и корабль номер восемь», я уверен, что эта картина принесет сто тысяч долларов.
– Двести, – поправил его Джимми.
– За Эдгара Фримантла, на старте блестящей карьеры! – произнес тост Розенблатт и поднял фужер. Мы последовали его примеру и выпили, не зная, что моя блестящая карьера, с чисто практической точки зрения, уже закончилась.
Тут мы прокололись, мучачо.
Когда я, лавируя в толпе, направлялся к своей семье, пытаясь на ходу улыбаться и обрывая все попытки других гостей завязать со мной беседу, меня окликнул Том Райли:
– Босс, они невероятно хороши, но немного страшноваты.
– Как я понимаю, это комплимент? – По правде говоря, мне страшноватым представлялся разговор с Томом, с учетом того, что я для него сделал.
– Безусловно, комплимент. Послушай, ты идешь к своим. Я, пожалуй, пройдусь по залам. – Он уже начал отходить, но я схватил его за локоть.
– Останься со мной. Вместе мы преодолеем все преграды. А в одиночку я, возможно, не доберусь до Пэм с девочками и к девяти часам.
Он рассмеялся. Старина Томми выглядел хорошо. Набрал несколько фунтов после того дня на озере Фален, но я где-то читал, что это побочное действие антидепрессантов, особенно для мужчин. Прибавка в весе пошла ему только на пользу: лицо уже не было осунувшимся.
– Как тебе жилось, Том?
– Ну… по правде говоря… мучила депрессия. – Он поднял руку, чтобы отмахнуться от сочувствия, которого я не предложил. – Причина в биохимическом сдвиге и гребаной зависимости от таблеток. Поначалу они туманят мозги… мне, во всяком случае, туманили. Я даже на какое-то время перестал их принимать, но теперь снова начал, и жизнь опять выглядит не такой мрачной. То ли действуют искусственные эндорфины, то ли дает о себе знать весна в Стране миллиона озер.
– А «Фримантл компани»?
– Работает с прибылью, но не так хорошо, как раньше. Я летел сюда с мыслью, что надо бы уговорить тебя вернуться, но посмотрел на картины и понял, что твои дни в строительном бизнесе уже в прошлом.
– Да, я тоже так думаю.
Он указал на полотна в центральном зале.
– Что они означают? В смысле, на самом деле. Знаешь – я могу сказать такое далеко не всем, – мне они напоминают то, что творилось у меня в голове, когда я не принимал таблетки.
– Это всего лишь выдумка, – ответил я. – Тени.
– Я кое-что знаю о тенях, – кивнул Том. – Главное тут – проявлять осторожность, чтобы они не отрастили зубы. Потому что они это могут. А потом, когда ты протягиваешь руку к выключателю, чтобы свет заставил их уйти, выясняется, что электричество вырубилось.
– Но теперь-то тебе лучше?
– Да. Пэм мне в этом здорово помогла. Могу я сказать о ней то, что ты, возможно, и так знаешь?
– Конечно. – Я только надеялся, что речь пойдет не о ее привычке смеяться во время оргазма.
– У твоей бывшей сильная интуиция, а вот доброты мало. Это странное и жестокое сочетание.
Я молчал… и не потому, что не соглашался с ним.
– Не так уж и давно она поговорила со мной о том, что я должен заботиться о себе, и ее слова возымели действие.
– Да?
– Да. И судя по ее лицу, она хочет что-то сказать и тебе, Эдгар. Я думаю, мне лучше найти твоего друга Кеймена и обменяться впечатлениями. Извини.
Девочки и Рик стояли около «Смотрящего на запад Уайрмана» и о чем-то весело болтали. Пэм, однако, застыла перед картинами «Девочка и корабль», которые висели, как постеры кинофильмов, и на ее лице отражалась тревога. Не злость, а именно тревога. Замешательство. Она подозвала меня и, как только я подошел, не стала терять времени.
– Маленькая девочка на этих картинах – Илзе? – Она указала на «№ 1». – Я подумала сначала, что вот эта, с рыжими волосами, – кукла, которую доктор Кеймен подарил тебе после несчастного случая, но у Илзе в детстве было точно такое платье с крестиками-ноликами. Я покупала его в «Ромперсе» А вот это… – Теперь она указывала на «№ 3». – Могу поклясться, в этом платье она пошла в первый класс. Была в нем, когда сломала руку, вечером после автомобильных гонок.
Приехали. Я помнил, что Илзе сломала руку после возвращения из церкви, но это был всего лишь маленький водоворот в плавном потоке памяти. Потому что речь шла о более важном. Пэм находилась в уникальном положении, она могла видеть сквозь пускаемую в глаза пыль, которую критикам нравится называть искусством – по крайней мере в моем случае могла. В этом аспекте, как и во многих других, она оставалась моей женой. Судя по всему, только время может узаконить развод. Да и то, такой развод будет лишь отчасти отражать реальность.
