Дюна полностью

Меч пускают в ход, пока он не затупится окончательно, подумал Фейд-Рота.

— Да, дядя, — сказал он вслух.

— А теперь, — продолжал барон, — мы пойдем в кварталы рабов вместе. Я хочу посмотреть, как ты своими собственными руками перережешь всех женщин в доме развлечений.

— Дядя!

— Найдутся другие женщины, Фейд. Но я уже говорил, ты должен исправить свою ошибку.

Лицо молодого человека потемнело:

— Но, дядя…

— Ты примешь это наказание и извлечешь из него урок.

Фейд-Рота увидел, что глаза барона горят, как угли. Мне придется запомнить эту ночь, подумал он. А запомнив ее, я буду помнить и другие ночи.

— Ты не откажешь мне, — сказал барон.

А что ты сделаешь, если я откажусь, старый хрыч? спросил про себя Фейд-Рота. Но он знал, что тогда последует другое наказание, возможно, еще более утонченное, более жестокое средство сломить его.

— Я знаю тебя, Фейд. Ты мне не откажешь.

Ладно, подумал Фейд-Рота. Пока ты мне еще нужен. Я это понимаю. По рукам. Но ты не всегда будешь мне нужен. И… однажды…

Я не раз сидел лицом к лицу с главами Великих Домов, но никогда не видывал такого огромного и опасного борова, говорил себе Суфир Хайват.

— Ты можешь говорить со мной открыто, Хайват, — прорычал барон. Он откинулся в поплавковом кресле, сверля Хайвата заплывшими от жира глазками.

Старый ментат посмотрел через стол на барона Владимира Харконнена и отметил про себя, из каких благородных пород сделана столешница. Даже это следовало учитывать при разговоре с бароном, так же как и то, что стены его личного кабинета были красного цвета, что в воздухе висел сладковатый аромат трав, маскирующий тяжелый мускусный запах.

— Ты не позволил мне отправить последние распоряжения Раббану с обычной почтой, — начал барон.

Морщинистое лицо Хайвата оставалось бесстрастным, ничем не выдавая отвращения, которое он испытывал.

— Я всегда что-нибудь подозреваю, милорд.

— Да. Хорошо, сейчас я хотел бы знать, какое отношение имеет Аракис к твоим подозрениям относительно Сальюзы Секунды. Мне недостаточно твоих слов о том, что есть какая-то связь между Императором с его таинственной планетой-тюрьмой и Аракисом. Я спешно посылаю свои распоряжения Раббану, так чтобы мой курьер успел попасть на этот суперлайнер. Ведь ты сказал, что не должно быть никакой задержки. Прекрасно. Но теперь я требую объяснений.

Он слишком много болтает, подумал Хайват. Не то, что Лето, умевший сказать все, что надо, одним движением бровей или взмахом руки. Или старый герцог, который в одно слово вкладывал смысл целой фразы. Просто говорящий ком грязи! Его смерть будет благом для всего человечества.

— Ты не уйдешь отсюда, пока я не получу полное и подробное объяснение.

— Вы слишком пренебрежительно относитесь к Сальюзе Секунде, — сказал Хайват.

— Это исправительная колония. Последнее отребье со всей галактики ссылают на Сальюзу Секунду. Что еще нужно о ней знать?

— Условия жизни на планете-тюрьме более жестокие, чем в любом другом месте. Вы слышали, что уровень смертности среди вновь прибывших превышает шестьдесят процентов. Вы знаете, что Император использует там все известные формы угнетения. Вы знаете все это и не задаете себе никаких вопросов?

— Император не позволяет Великим Домам инспектировать свою тюрьму, — буркнул барон. — Но в мои тюрьмы он тоже ведь не суется.

— А любопытство к Сальюзе Секунде… гм… — Хайват прижал костлявый палец к губам, — …не поощряется.

— Значит, ему нечего особо гордиться тем, что там происходит!

По лицу Хайвата пробежала едва заметная улыбка. Когда он поднял взгляд на барона, его глаза блеснули в свете поплавковых ламп.

— И вы никогда не задумывались над тем, откуда Император берет своих сардукаров?

Барон оттопырил толстые губы. Это придало его лицу выражение обиженного ребенка. Он сказал с оттенком досады:

— Почему же… Он их вербует… есть специальные вербовщики, и они набирают…