Хвороста вокруг хватало. Когда пламя затрещало между ветками, Грейцель подвинулась к нему поближе. Несколько минут она сидела молча, подтянув колени и обхватив их руками.
– Ты помнишь, я рассказывала как-то, что однажды сбежала из дома, чтобы попасть на последнюю лодку до Аверда?
– Конечно, помню.
– Так вот… Я на нее не успела.
Когда она подбежала к краю причала, небольшой серый парус уже еле-еле виднелся в практически наступившей темноте. Досаду Грейцель выместила на попавшемся некстати булыжнике, изо всех сил дав ему пинка. Булыжник отправился вдогонку за парусом, но, разумеется, не догнал.
– Нечего было подслушивать стоять, – пробормотала она себе под нос. – И бежать надо было, а не топать через лес не спеша, как корова с водопоя.
Ну и что теперь делать? Домой идти? Через стену, которую отец выстроил по всем правилам Севера, где каждый дом – это крепость, перебраться и думать нечего, а пока дойдешь – ворота закроют на ночь, придется стучаться. Значит, завтра все работники будут языки чесать. А потом и до родителей дойдет. Грейцель покачала головой: отец и мать, положим, ничего не скажут, но знать-то будут. Да и самой перед собой позорище – сбежала из дома, называется.
Вдруг она вздрогнула, подняла голову. Ее вдруг посетило странное чувство, словно за ней наблюдают. Грейцель оглянулась по сторонам – вечерние сумерки уже уступили место ночной темноте. От воды тянуло запахом моря и холодом. На пристани не было ни души, лишь поскрипывали, привязанные лодки да песок шуршал.
Рядом валялся деревянный ящик. Присев на него, бросив сумку рядом на песок, девушка задумалась. Недалеко, конечно, есть корджа, но корцве явно заинтересуется, почему это дочка Дикфрида решила променять сон в собственной кровати на ночёвку в снятой комнате. И хорошо, если не отправит никого к отцу втихаря – сообщить. Нет, не пойдет. Придется как-то обустраиваться под открытым небом. Хорошо, что родители не имеют привычки заходить к ней в комнату, если закрыта дверь – до утра ее уход не обнаружат. А на рассвете придет первая лодка до Аверда.
Да что же это такое-то! Что за холодок-то изнутри? Аж мурашки по спине пробежали! Грейцель тряхнула головой, но странное чувство, основательно обустроилось где-то глубоко и отпускать ее не собиралось. Оглядев еще раз берег, и, разумеется, никого в наступившей темноте не увидев, девушка перевела взгляд на лес, начинавшийся в нtскольких шагах от полосы песка.
И вот тут ее ожидало неожиданное открытие: среди черных деревьев в темноте тускло маячил неяркий отсвет. Там кто-то явно развел костер.
– А это еще кто тут?
Поправив под плащом свое самодельное оружие – мало ли что – Грейцель подхватила сумку и направилась к деревьям. Вышла на траву, отряхнула с обуви порядком успевший налипнуть песок, поколебалась несколько секунд, и направилась было в темноту, но сделав пару осторожных шагов, зашипела от боли и схватилась за колено – в темноте не заметила острого конца камня, торчащего поперек пути. «Сама виновата, корова слепая!» – выругала она себя беззвучно.
Зарево костра маячило впереди, всего в нескольких шагах, на небольшой поляне. Подойдя поближе, Грейцель посмотрела из-за кустов – в центре поляны из земли выглядывала практически ровная спина широкого плоского камня, хворост сложили прямо на нем. Но кто бы это не сделал – сейчас на поляне было пусто. По крайней мере с того места, где укрылась Грейцель, никого видно не было. Еще раз осмотревшись, она захрустела кустами и выбралась на открытое место.
– Доброго вам вечера!
Сразу же поняла, что из своего укрытия рассмотрела не все. На земле у камней лежали объемные седельные сумки с чьими-то вещами. Хорошие сумки, добротные – из прочной толстой ткани, с гербами Аверда. Рядом на земле стояло и седло, а черный валун, лежащий на краю поляны, вдруг зашевелился, встопорщился жесткими перьями, и из него поднялась вверх птичья голова на длинной шее. Голова раскрыла клюв и уставилась на Грейцель черными глазами, удивленно захлопав длинными ресницами.
Пэва. Спать улегся в стороне от костра. Грейцель протянула руку и пощелкала языком. Если у погонщиков, работающих на ферме у отца, получается таким образом успокаивать этих здоровенных ездовых птиц, то может, и у нее получится? Пэва захлопнул клюв, посмотрел на нее, склонив голову («Как на ненормальную какую-то…» – поймала себя на мысли Грейцель), затем, как ей показалось, хмыкнул насмешливо – и снова упрятал свою змеиную шею в перья. Видать, никакой угрозы в ночной гостье не рассмотрел.
Только сейчас Грейцель заметила, что донимавшее ее непонятное чувство вдруг рассеялось, оставив после себя странное ощущение, что она пришла именно туда, куда ей было нужно. Вот только зачем?
– Здесь есть кто-нибудь?
Тишина. Ветка в костре щелкнула, да пэва недовольно поерзал, шурша перьями. Но кто-то же огонь-то разжег? Где он бродит?
