Саблин выскользнул из подъезда, осторожно огляделся по сторонам и покинул захламленный двор. Вскоре он был по тому адресу, который указала Берта Михайловна. Дверь действительно заколотили досками крест-накрест. В квартире напротив тоже никто не жил, дверь и здесь была заколочена. Саблин ухватился за край доски и сильно рванул, гвозди не выдержали, дощатый крест отлетел. Он вошел в коридор. Здесь его поразил порядок, видно, сохранившийся еще после хозяйки. Квартира имела одну комнату и большую кухню.
«То что мне надо! – подумал Филипп. – Окно выходит на улицу. Если что, с третьего этажа я прыгну, – он глянул вниз на засохший ковер цветов. – Клумба! Тем лучше!»
Саблин пошарил в кладовке, обнаружил старый заржавевший топор и, орудуя им, быстро переколотил гвозди на досках, которыми была забита дверь квартиры, но так, чтобы гвозди вошли не в косяк двери, а в саму дверь, и создавалось впечатление, что она заколочена. После этого он закрылся изнутри на засов, вошел в комнату, снял с кровати покрывало, поднял одеяло и усмехнулся нереальности увиденного: там лежали ослепительно белые простыни.
Сколько Филипп проспал в этой чудесной, ароматной постели – он не знал. Проснулся лишь ночью от раздавшейся близко автоматной очереди. Он выглянул в окно. Мимо гнали какую-то толпу людей, и немец истошно выкрикивал:
– Быстрее! Быстрее! – и яростно бранился по-немецки.
Да, трудно начинать войну в одиночку. Саблину очень не хотелось выходить в опасную, тревожную ночь на улицы оккупированного темного города. Он отговаривал себя тем, что не выспался, что ему надо хорошенько отдохнуть. И хотя в нем росло внутреннее сопротивление, он все же механически натягивал на себя мундир, сапоги, надел каску, перебросил через голову ремень автомата, «парабеллум» засунул сзади за пояс и, наконец, решительно отбросив всякие выдуманные причины и сомнения, пошел к выходу. Ощупью Филипп спустился по лестнице и, пройдя через темный двор, сразу очутился на улице. Он настороженно ходил по ночному городу, не имея представления о том, что здесь существует комендантский час и немецкие патрули. В эту ночь ему несказанно везло: он не наткнулся на немцев, не познал установленного немецкого порядка. Но именно тут ему пришла в голову более-менее разумная мысль, что надо искать нужных людей. Не может быть, чтобы никого не осталось в Киеве, что все покорно сидят по своим конуркам. Не мог он в это поверить, не так был воспитан, да и люди не так воспитаны советской властью, чтобы отсиживаться и склоняться перед фашистами. «Тут, видно, своя тактика, – подумал Филипп, – подполье. Одно слово, подполье. Подполье. Оно может быть за этими окнами, может и за мной наблюдает, я ведь для них немец, фашист, значит враг, и меня могут убить». – При этой мысли у него похолодела спина, он невольно огляделся по сторонам, и ему даже почудилось, что он увидел в подворотне тень человека, которая тут же исчезла. «Выходит, мне надо пуще всего бояться сейчас не немцев, свои быстрее укокошат. Немцев я пока еще обманываю формой, языком, а своих не обманешь. Я для них немец – и все тут! Надо что-то придумать. Цивильная одежка нужна! – заключил он.
И все же немца он встретил, когда уже направлялся домой. Мимо промчались две легковые автомашины с затемненными фарами. Саблин отвлекся на них и наткнулся на длинного, худого верзилу. Тот как-то нервно дернулся было в сторону, и Филипп почувствовал, что немец испугался. Оружия при нем не было, кроме ножа на поясе. Саблин вскинул руку к каске и отрывисто рыкнул:
– Какой части? Документы!
Солдат четко ответил и выхватил из кармана солдатскую книжку. Но Филипп вдруг понял, что попал в нелепое положение: у него не было фонаря, и он не смог бы проверить документы. Немец услужливо достал фонарь, и это решило его судьбу. Саблин взял у него фонарь, сунул в карман, и, рывком повернув солдата, подтолкнул его стволом автомата.
– Пошел! – приказал он резко.
Немец покорно двинулся впереди.
«Куда его завести? Не стрелять же на улице». Напротив широкой темной арки Филипп сказал:
