Танк стоял на краю разрушенного моста. Немцы вылезли на броню. Они смеялись, что-то кричали и стреляли из пистолетов. Пули фонтанчиками вздымали воду вокруг головы Филиппа. Он нырнул и, отчаянно загребая руками, поплыл под водой, с каждым рывком все удаляясь и удаляясь от смерти. Метров через двадцать он вынырнул, набрал воздуха и снова ушел под воду. Когда он вынырнул еще раз, то был уже далеко, и пули не достигали его. Саблин доплыл до берега, выбрался на песок и бросился бежать к густым зарослям тальника.
Забившись в заросли, он затаился. Мокрая гимнастерка и брюки, сапоги, полные воды. Саблин быстро продрог, его трясло от холодной одежды и пережитого страха и волнения, зуб на зуб не попадал и, как на грех, стала мучить икота. Он понимал, что ему здесь долго не продержаться. Решительно разделся донага, выжал гимнастерку, брюки, вылил воду из сапог. Рядом шла проселочная дорога, она спускалась к самой воде, и именно по этой дороге, словно дождавшись, пока он кончит, двигался немецкий патруль: два солдата в касках с автоматами на шее медленно шагали по песку, тихо переговариваясь. Саблин припал к земле, ему казалось, что они могут увидеть его белое тело, и Филипп отчаянно втискивался в землю и готов был как страус зарыться головой в песок. Один из солдат вдруг повернулся к тальниковым зарослям и дважды полоснул по ним из автомата. Срубленные пулями веточки упали на Филиппа, а немцы пошли себе дальше. Икота сразу исчезла, прекратилась дрожь тела, и только страх охватил его еще сильнее. Напряжение достигло крайнего предела, воля, которая поддерживала Филиппа, двигала все эти дни и направляла все его поступки, ослабела. Ему не хотелось больше прятаться, скрываться, бежать и жить в постоянном страхе, чувствовать себя бессильным и слабым перед танками и автоматами. Он не мог больше сопротивляться, жизнь вдруг потеряла для него смысл. Филипп не видел выхода, один тупик, который заканчивался смертью. Он не стал больше ждать и поднялся. Еще секунда, и он готов был шагнуть к этим серым мышиным мундирам и стальным каскам. Глянув под ноги, Филипп неожиданно увидел свою наготу. Это его мгновенно отрезвило. Нет, в таком виде он не пойдет на смерть. Саблин физически ощутил такой стыд, который, наверно, будет преследовать даже мертвого. Он ясно представил себе, как эти фашисты будут хохотать над ним, голым и беззащитным, ковырять его тело носками сапог, ощущая собственное превосходство над ним, плебеем из низшей расы, ставшим голым под автоматную очередь. Саблин снова упал на землю, и взгляд его наткнулся на «парабеллум».
– Лучше сам! – с облегчением прошептал он и зажал в руке холодную рубчатую рукоятку пистолета. Филипп вложил в рот ствол и почувствовал неприятный масляно-металлический вкус. Он сжал зубами холодную сталь, но сил и воли у него не хватило, чтобы потянуть спусковой крючок.
«Что я делаю!» – блеснула в голове мысль. – От танков ушел, смерть не догнала меня, как ни старалась. Что же я делаю? Они, гады, хохотать будут надо мной, голым и дохлым. У меня же полная обойма на восемь Гансов и один для себя. Я им и мертвый буду сниться, потому что отправлю на тот свет целых восемь гадов. Малькевича убили, Коровенко тоже, а я слюни распустил. А кто же за ребят рассчитается?» – он даже зарычал от ярости. Наступил перелом, Филипп быстро выдернул изо рта ствол пистолета, ободрав верхнюю губу, и торопливо натянул на себя влажную одежду. Когда намотал сырые портянки и всунул ноги в сапоги, снова обрел уверенность, в нем проснулся инстинкт самосохранения, он снова стал осторожным как волк, все чувства его обострились, и слух сейчас же уловил движение сапог по песку. Немцы возвращались обратно. Филипп приготовился, теперь он знал, что будет делать, план созрел молниеносно: одного он застрелит, второго обезоружит и заставит затащить убитого в тальниковые заросли. Это план минимум, как он мысленно его окрестил.
Все произошло быстро и точно, как он рассчитал. Немцы даже не почувствовали, как Саблин появился у них за спиной. Он ткнул одному из них пистолет под лопатку и выстрелил. Одежда и тело заглушили звук выстрела.
– Руки подними! – прорычал он, и немец, парализованный только что наступившей смертью товарища и яростным видом грязного и мокрого фанатика, который ни секунды не будет медлить и нажмет на курок, высоко задрал руки над головой.
– Давай автомат! – приказал Саблин, и немец дрожащей рукой торопливо снял с шеи оружие и бросил его Филиппу.
– Тащи его в кусты! – прохрипел Саблин, чувствуя, что теряет голос, то ли от волнения, то ли от холода.
Немец бросился исполнять приказ и хотел взять убитого под мышки.
