– Ты все понял? Про подполье расскажешь для Дзорды, а о связях, которые у тебя есть в Чехословакии из Лондона, я сейчас буду выжимать из твоей головы. В прямом смысле слова выжимать. Если даже превращу твою голову в дыню! – Белобрысый взял со стола кожаный жгут, концы которого соединились с замысловатым валиком, и наложил его на голову Филиппу. С каждым поворотом валика раздавался щелчок, и жгут врезался в голову. Он стискивал череп, боль клокотала внутри и рвала черепную коробку. Филипп даже слышал потрескивание костей, глаза наливались кровью и выкатывались из орбит. Он задыхался, красный туман застилал все вокруг. Боль становилась нестерпимой. Очередной щелчок трещотки прозвучал для него как орудийный выстрел у самого уха, Филипп потерял сознание. Пришел он в себя, когда Грановик облил его холодной водой. Саблин слизнул несколько капель с губ и пытался поднять голову, но она не слушалась и заваливалась обратно на спинку кресла. Наконец он справился со своим бессилием и удержал голову в прямом положении. Но белобрысый не стоял на месте, он прыгал перед глазами, качался, переламывался туловищем. Филипп никак не мог сфокусировать зрение на нем и вдруг подумал, что эта пытка нарушила какой-то нерв, связанный с глазами, и он ослепнет.
– Отдохнем до завтра или еще подавим? – спросил белобрысый таким тоном, словно продолжение пытки – это желание жертвы: как скажет, так и будет. Он, этот палач, был большой психолог, перед своим начальником умело притворялся тупым ограниченным садистом, для которого пытки это главное. Никаких желаний, никаких эмоций, только эта грязная работа. В действительности Грановик был хитрым иезуитом, умевшим скрывать все, что надлежало скрыть, спрятать, замаскировать под созданной им личиной. И он знал, как воздействовать на психику человека, и твердо шел к своей цели. Трудно было сказать, кому больше были нужны английские связи: Дзорде или Грановику, но оба рвались к этим связям любыми средствами. Возможно, кто-то один, а может быть оба, каждый по себе, хотели гарантировать свое будущее на случай неудачи немецкой восточной кампании. А мысль, что такая неудача может быть реальностью, все больше проникала в сознание тех, кто верой и правдой служили рейху и в будущем видели себя ответчиками за предательство национальных интересов. Поэтому Грановик решил, чего бы это ему ни стоило, вырвать британские связи из этого человека. А что они у него имеются, нисколько не сомневался. Теперь белобрысый решил разыграть новый спектакль и войти в доверие к арестованному. Он достал из сейфа, стоявшего тут же в углу, бутылку сливовицы, взял стакан и налил половину.
– Давай, парень, глотни! Я вижу, ты стойкий экземпляр. – Он почти силой влил в рот Саблину водку и, надо сказать, она благотворно подействовала на Филиппа. Через несколько минут зрение его стабилизировалось, исчезла головная боль, расслабились мышцы, наступило полусонное состояние: ему хотелось закрыть незаплывший глаз и спать, спать. Даже слух у него притупился, он слышал голос белобрысого как бы в отдалении, но четко воспринимал все, что он говорил. А говорил он следующее:
– Я проверял тебя. Ты уж извини меня за жестокость, но в нашем деле всегда надо знать, кому доверяешь и жизнь, и честь, и благополучие. Теперь я вижу, что ты надежный и верный, и постараюсь сделать все возможное, чтобы ты выбрался отсюда, если даже мне придется прикончить Дзорду. Я помогу тебе, а ты сообщишь туда, что я тебе помогаю, что я намерен служить. Пусть дадут задание, я его выполню и там убедятся, чего я стою. Такие как я будут нужны Лондону здесь, мы будем бороться против коммунистов, душить их, чтобы демократия процветала. Ты сообщишь им обо мне? Не спи! Ты сообщишь обо мне? Черт возьми! Не спи! – он ударил Саблина по щеке справа, слева, и Филипп поднял голову.
– Я сообщу, что вы оказываете содействие, – с трудом ворочая языком, произнес Саблин.
– Вот и славненько! – воскликнул радостно белобрысый и расстегнул ремни на руках и ногах Филиппа. – Вставай, я провожу тебя в камеру. Отдыхай! Восстанови силы, парень!
