– Тут отработанная система. И Екатерину, и Райского он подхватил в суде, а потом после приговора познакомился с ними. Помнишь его встречу с Масловой? Троллейбус, знакомство, потом творческие дома, рестораны, душеспасительные беседы. Шаблон, но срабатывает на молодежь безотказно. То же самое после суда и с Райским. Стал играть на творческих чувствах, на непризнанности, хвалить Запад, соблазнял большими гонорарами, виллой, женщинами. Я тебе пересказываю его «исповедь». Серж вдалбливал ему, что он гений, и здесь его не признают. Я тут разговаривал с его матерью. Прекрасный человек! Непонятно только, с какой ветки упало это яблоко. Правда, папочка в этой семье был не ангел. Кстати, где ты держишь Екатерину? Теперь ты за нее полностью в ответе. Ты принял на себя тяжелую обязанность.
– Герман Николаевич, вы так говорите, словно я хочу на нее покуситься, – улыбнулся Барков.
– Ну, если бы ты был способен на это, мы бы с тобой не работали, – не принял веселого тона Баркова Лазарев. – Где она будет жить? Мы вводим Сержа, надо все предусмотреть.
– Живет она у моей матери. Мать в ней души не чает, она думает, что Катя… ну в общем.
– Хорошо, пусть так думает, но ночевать придется ей у тебя дома. Будешь спать под одной крышей с Масловой. Понял? Под одной крышей! Раз уж он навязал нам правила игры, играйте, и упаси Бог сфальшивить!
– Нет, конечно! Для резидента он слишком активен и неосторожен. Рядовой исполнитель своей роли. Мелко все это.
– Значит, ты допускаешь, что мы напали на след вражеской агентуры? Что же она делает? Райских и Масловых? Ерунда!
– Пока не знаю, Герман Николаевич! А знать хочется.
– Ну так работай!
Допрос Черняка ничего существенного не давал. Этот авантюрист умел держать себя перед следователями, у него были определенные знания уголовного кодекса, отдельных интересующих его статей, и поэтому пытался навязать следователю Самарину свою концепцию преступления. Он упорно твердил, что ему надоело здесь жить, хотел куда-нибудь на Запад, например, в Италию, там всегда тепло и музыка, которую он любит. – Ну, не получилось – отсижу пару лет. А валюта, деньги, камни – это все мое. Обязаны вернуть. Откуда взял – никого не касается. Не украл, и этого достаточно! Не фарцовал, восемьдесят восьмую не навесишь. Сможешь обосновать – конфискуешь. Вы сможете! Вы все сможете, и срок мне навесить сможете.
– А что же вы скромно умалчиваете, что издали книгу за границей? – заметил спокойно Самарин.
– Так! Готовил тебе, начальник, на десерт! – осклабился нахально Черняк.
Самарин словно и не заметил вызывающего поведения подследственного. Невысокий блондин лет сорока, с розовым, с пятак пятном на правой щеке, которое совсем не портило его добродушного и простоватого лица, он не производил впечатления киноследователя с проницательным взглядом и хитрой всезнающей физиономией. Скорее он был противоположностью стереотипа. Глядя на него, можно думать, что провести его ничего не стоит. Так именно и понял Самарина Черняк. Он решил, что перед ним какая-то деревенщина, и он без особого труда поставит его в тупик.
– А что, разве нельзя публиковать то, что ты пишешь, где хочешь? Мы же демократическое государство, сами об этом кричим, – перешел он в наступление.
– Отчего же, можно! Но только то, что не составляет лжи о нашем государстве, порядках. Вот вы, гражданин Черняк, расписываете «подвиги» Жигана. Так может писать человек, который Жигана совсем не знает. Так что погрешили против правды.
– Чего это я не знаю? Да я вместе с ним на нарах парился! Все пять лет парашу с ним делил.
– Просто я подумал, что такую муть написать может большой фантазер. Ну чего вы так его расписываете? Он же элементарный убийца, уголовник, во время войны предал Родину. А чего тут вы насвистели? – улыбнулся сам себе Самарин и достал из стола книжонку в ярком переплете. Полистал, полистал, заглядывая на страницы, и вдруг стал тихо смеяться, потом громче и с таким неподдельным весельем, что даже Черняк заулыбался и, сжигаемый любопытством, спросил:
– Это над чем там ржешь, гражданин начальник?
– «Скрываясь от кэгэбэшников, специально принял на себя уголовную кличку Жиган и ускользнул из их поля зрения». – Вы бы к нам обратились, ей-Богу помогли, у нас этот Жиган вот где сидел, – показал Самарин на шею. – А других кличек его не знали?
Черняк отрицательно и в какой-то растерянности качнул головой.
– «Мыло» – удачливо выскальзывал из рук уголовного розыска, – прокомментировал кличку Самарин. – «Зубан» – дали ему в насмешку из-за выбитых передних зубов. А выбили-то ему знаете где? В немецком концлагере, где он нес охрану. Один военнопленный так его разделал и сам поплатился жизнью. А еще одна кличка у него была «Ферт». Откуда она к нему пристала – не знаю. У него два побега, судимостей хватает. Разве вы не знали об этом? Так знали, гражданин Черняк, или нет?
– Нет! – тихо ответил он.
– Выходит, обманули вас. Навязали вам, неразумному, политическую агитацию. Это кто же так хотел, чтобы Жиган – вор и рецедивист – стал героем в книжке?
– А что, я сам дурак, что ли?
