«Теперь уголовному розыску хватит работы, – подумал он. – Наверно этому типу не вывернуться».
Неторопясь, Саблин убрал пистолет в карман, подошел к машине и через пару минут уже был на оживленной, освещенной трассе.
…Они выпили еще немного, скорее чисто символически, и Макс заметил:
– У меня такое ощущение, что где-то засветился, данных нет, но чутье старого волка…
– Ты просто устал. Я решил с тобой встретиться, чтобы морально тебя поддержать. Ты делаешь важное дело и то, что ты нам передаешь, говорит о твоей высокой профессиональной грамотности. Мы – идеологические диверсанты, наша задача – взорвать социализм изнутри. И не нужна будет никакая война.
– Спасибо за поддержку! В том, что сейчас происходит в стране, я думаю, есть и доля нашей работы.
– Самое главное – правильно оценить эту долю, не уменьшать, скромность тут совсем не нужна. Это будем выпячивать.
– В стране великая бесхозяйственность, тут нет нашей заслуги, тут действуют другие силы.
– Но они же все равно льют воду на нашу мельницу.
– Да, это точно! Когда на помойку выбрасывается тоннами хлеб – это делают «наши» люди, они выполняют нашу работу. Адольф, ты когда-нибудь видел на Западе, чтобы так безобразно обращались с хлебом? Здесь хлеб – бросовый продукт. Страна покупает зерно на золото, а здесь хлеб выбрасывают на помойку. И так во всем: овощи гибнут, фрукты гниют. Выращивается всего этого в избытке, а в городах овощей и фруктов не хватает.
– Ты мог бы составить для меня подобную справку? А я уже из этого сделаю настоящий отчет, из которого будет видна подлинная наша работа. И последнее, но, пожалуй, самое важное: Барков! Думаю, тебе уже надо на него выходить. Будь предельно осторожен. Такого человека вербовать надо наверняка. Когда он едет за границу?
– Думаю, скоро! Я попробую кое-что придумать. Но лучше всего вербовать его там, на Западе. Это надежнее. Вот вам на него компромат. Тут снимки: торговля валютой, фарцовка.
– Мы поразмышляем об этом. Сейчас довольно трудно это делать. Мало кого возьмешь на страхе, на женщинах. Деньги, только деньги – вот надежное средство. Когда были лагеря, мы могли создавать ситуации и страх. И то были серьезные неудачи! Помните знаменитого «Ферри»? Вот это была личность! Бесстрашный и хитрый!
– Как же мне не помнить? – улыбнулся хозяин. – Я же ношу его имя, к которому я так привык, будто оно у меня настоящее. Другой жизни я себе не представляю. Четыре десятка лет – забыл свою подлинную фамилию.
– Нет, Макс! Ты умнее и талантливее подлинного Саблина. Смог бы он стать кандидатом наук? Вступить в партию? Преподавать научный коммунизм? Возможно, что и нет! Может быть, попал бы в руки Берии, тогда с подозрением относились к тем, кто был в плену, в партизанском движении за рубежом, – возразил убежденно Руберт. – Хитрый был, бестия! И сильный как дьявол! Из положения сидя в кресле он нанес мне такой сильный удар в солнечное сплетение, что я мать родную забыл как звать! Потом в челюсть снизу! Ох, как я тогда на тебя разозлился! Стоило тебе открыть дверцу гардероба…
– И он бы всадил в меня пулю. Он шел на все, ему было терять нечего: сюда – смерть, туда – смерть! Вот я и затаился. Ну а дальше все было как надо…
…Дверь хлопнула, Хеншель уловил удаляющиеся шаги, еще выждал несколько секунд, услышал шум заработавшего мотора автомашины и злобно, надрываясь, заорал:
– Сташинский, проклятый трус! Сколько ты будешь там сидеть? – он попытался встать, но только бил о пол ногами.
Двери гардероба с треском распахнулись и оттуда вывалился старший политрук Гвозденко в полосатой одежде военнопленного. Он буквально упал на колени перед штурмбанфюрером и вцепился зубами в узел телефонного шнура, которым были связаны руки эсесовца.
– Я сейчас, я сейчас! – выдыхал он извинительно слова и никак не мог справиться с узлом.
– Развяжешь ты, наконец? – взревел немец. – Господи! Я сдеру с него с живого шкуру! Да, он действительно русский! Только русский способен на такое безумство! – выдернул из петли руки Хеншель. Он потер запястья, где шнур оставил красные полосы, и прикрикнул на Гвозденко-Сташинского: – Сапоги давай! Тут я и без тебя справлюсь! – Хеншель подергал за концы полотенце и высвободил ноги.
– Я же вам говорил, что он русский! – заискивающе поддакнул Сташинский и поставил перед немцем сапоги, которые принес из другой комнаты.
Притопнув обутыми ногами, Хеншель бросился к двери. На крыльце он остановился и еще успел увидеть, как его машина, проскочив через ворота, утонула в полумраке утра. Хеншель поспешил обратно в комнату и включил рубильник: завыла сирена, вспыхнули прожекторы, из дверей казармы поспешно выбежали солдаты.
