Госпожа Ланге встала с лавки, чуть подобрав юбки, церемонно сделала книксен и поклонилась, потом заговорщически огляделась, не видит ли ее кто, и, пока монах смотрел в бумаги, быстро и не робея, словно она его жена, обняла за шею и поцеловала в висок. И пошла, улыбаясь, на двор.
Прибежал мальчишка – Максимилиан прозевал его, – он к господину подбежал:
– Господин, поп вас зовет.
– Это куда еще он меня зовет? – спрашивал Волков, в последний раз с братом Ипполитом проверяя список того, что надобно купить в новый дом.
– Поп на похороны зовет.
– На похороны?
Теперь и брат Ипполит смотрел на мальчишку.
– А что, хоронят его уже? – спросила Мария, прекратив хлопотать у очага. Кажется, даже как-то с испугом.
Никогда она не лезла в разговоры господина, а тут вон – вставила свое.
– Так кого хоронят-то?
– Да как же, – закричал мальчишка, – святого человека хоронят, отшельника! Невинно убиенного, которого адский зверь погрыз.
Мария тут же дела свои прекратила и, не спросив дозволения, быстро пошла из дома, поправляя на себе чепец и юбки.
– Поп вас просит быть, говорит, господин запамятовал, видно, беги, говорит, зови его, – продолжал мальчик возбужденно.
– Хорошо-хорошо, иду. – Волков встал. – Монах, позови госпожу Эшбахта. Может, хоть это ей интересно будет.
На северном въезде в Эшбахт собрался народ. Много было людей, человек двести, солдаты и местные, купцы и девки из трактира, офицеры прибыли с женами, у кого они были. На пригорке у дороги уже выкопали могилу, принесли большой крест.
Волков на коне приехал, пешком далеко было идти, хотя и не очень далеко, просто не хотелось ему хромать у всех на виду. А жена с госпожой Ланге шли пешком, пройтись им хотелось.
Брат Семион, как зачинщик, был деловит и расторопен. Вид серьезный, ряса свежевыстиранная, сам выбрит. Останки святого человека лежали на лавке, накрытой рогожей, тут же руки его и ноги, чтобы каждый сам мог убедиться, что отшельник растерзан зверем адским и никак иначе.
Мужики, солдаты, дети подходили смотреть, дивились, ужасались, крестились. Бабы и девки тоже подходили, но не задерживались, рты зажимали, слезы лили, отходили подальше. Все шло хорошо, все присутствующие проникались святостью случая. Жены офицеров, госпожа Брюнхвальд и госпожа Рене кланялись госпоже Эшбахта и госпоже Ланге, все вместе, в сопровождении брата Семиона и брата Ипполита, шли смотреть убиенного. А Волков, его оруженосцы, рыцарь фон Клаузевиц, все офицеры, все взятые в учение господа городские, а также Ёган и Сыч следовали уже за дамами.
Все было церемонно, недоставало только церкви с колоколами. Почти все женщины плакали, а мужи держались печально.
– Ах, как все хорошо идет, – шептал брат Семион Волкову, – будет в Эшбахте свой святой, я прямо сердцем чувствую, что будет.
– Да ты уж расстарайся, – шептал Волков в ответ.
– Вы тоже, господин. Без содействия архиепископа то невозможно, а вам архиепископ благоволит, так вы уж ему отпишите.
– Отпишу, ты скажи только, что писать.
Монах кивнул и пошел. Он зашел на холм и своим хорошо поставленным голосом стал говорить всем о благости и святости отшельника, рассказывать, как «благость его костию в горле зверином стояла у сатаны, не вынес святости отшельника сатана и послал пса своего к нему». Хорошо рассказывал. Уж что умел брат Семион, то умел. Говорил он так, что простой человек слушал его, рот раззявив.
Потом поп стал молитву заупокойную читать. Брат Ипполит ему вторил и переводил, чтобы простые люди тоже понятие имели, о чем молитва.
Потом стали останки в гроб класть, гроб забивать, его закапывать и водружать крест над могилой. Хорошо получилось: большой крест на пригорке издалека видно было.
После Волков, хоть и жалел денег, позвал к себе хозяина трактира и велел:
– Поминки устрой, я оплачу.
– Всем, кто пожелает? И мужикам, и солдатам?
– Да.
– Чем угощать?
– Кусок сыра или колбасы, кружку пива. Девкам и детям пряники или конфету сахарную, молоко, воду на меду.
– Только вот пряников и конфет у меня нет, – сказал трактирщик. – Все другое исполню.
– За пряниками отправь, пусть хоть завтра, но будут.
– Исполню, господин, – обещал трактирщик и уже, кажется, прибыль в уме считал. Ему хоть на поминках, хоть на свадьбах – все одно, лишь бы прибыль вышла.
– Ты на большую мзду не рассчитывай, – прервал его сладкие мысли кавалер, – цены я знаю, лишнего не дам.
– Я на этом деле мзды и не ищу, понимаю, что дело святое, – заверил трактирщик.
Когда Волков поговорил с трактирщиком, вокруг него собрались все видные люди Эшбахта.
– Кавалер, – начал Рене как самый старший, – брат Семион сказал, что вы желаете часовню святому человеку ставить.
– Думал о том, – отвечал Волков.
– Может, согласитесь вы и на наше участие, мы тоже все по мере сил хотим на строительство часовни положить денег.
– Да разве может господин Эшбахта в том кому противиться? – отвечал за Волкова вездесущий брат Семион. – Каждый пусть по силам своим внесет. Вот тут архитектор наш, он покажет картинку часовни и скажет, сколько серебра надобно будет на нее.
Молодой архитектор тут же кланялся всем и говорил:
