– В святом деле ничего себе иметь не хочу, только за материалы и работы посчитаю.
Все кивали ему и улыбались, все чувствовали свою сопричастность к хорошему и доброму делу, радовались, когда и другие такое же ощущали. Кажется, первый раз за все время и госпожа Эшбахта не была недовольна, а со всеми держалась мило, даже прослезилась от жалости к бедному отшельнику.
Волков же слез не лил, не по чину. Помимо всех остальных тяжких дум теперь еще одна не будет давать ему покоя: как покарать убийцу святого человека? Но об этом он попозже подумает, а пока кавалер, оглядывая первых людей Эшбахта, говорил:
– Господа, приглашаю вас всех быть к ужину, помянем святого человека. Пока в старом доме поминки устроим: в новом еще мебели нет.
Гости собрались к ужину, и столько их всех было, что едва большого стола хватило, чтобы все уселись.
Волков смотрел на них и думал о том, что хорошие у него люди. Рене уже родственник, на него можно положиться. Брюнхвальд строгий и всегда готов на просьбу любую откликнуться, он словно ждет случая, чтобы Волкову помочь. Бертье веселый и храбрый, Максимилиан ответственный и всегда готов к походу, Увалень сильный и, скорее всего, будет очень преданным. Роха, кажется, здесь, в Эшбахте, пить меньше стал, как стал ротмистром, так трезвый ходит и много занимается своими стрелками. Порох и пули изводит бочками. Брат Семион хитроумный, ума палата, жаль, что не всегда он в этой палате проживает. Честный и тоже умный брат Ипполит вечно при книгах и при бумагах, если не лечит кого-то. И новые господа: кавалер фон Клаузевиц, юные господа Фейлинги – все они, кажется, приехали к нему воевать. И думал Волков с сожалением, что повоевать им удастся. Последними за столом сидели Ёган, Сыч и архитектор. Ну, без первых двух вообще никуда. Сыч – глаза его, уши и палач, как без такого. Другой бы господин и близко не пустил Фрица Ламме за стол, но Волков не таков: у кавалера ума было больше, чем спеси и гордыни. Хоть и противен Сыч порой, хоть и грязен иногда или пьян, но польза от него большая. А раз так, то и за одним столом с господами сидеть достоин. Ёган… Брат Ипполит говорит, что Ёган очень старается в освоении грамоты. Когда только успевает? Целыми днями по хозяйству хлопочет. Без него кавалер не знал бы, что с имением делать. Он, впрочем, и сейчас не знает. Пропади Ёган, так зарастет все бурьяном опять. И архитектор тут же был, с Ёганом сидел рядом. Имени его Волков не помнил, но пусть тоже за столом присутствует, полезный человек.
Долго не сидели. Не будь тут женщин, так все пили бы без остановки и допьяна, орали бы тосты и песни, и Бертье, не добежав до нужника, опять мочился бы с крыльца, но в присутствии госпожи Эшбахта, госпожи Рене, госпожи Брюнхвальд и госпожи Ланге веселья из поминок не вышло, разошлись все трезвые и благочинные. Даже такие пьяницы, как Роха, Сыч и брат Семион, трезвы остались.
На рассвете обоз из четырех телег выдвинулся в Мален, была при нем госпожа Ланге, ехала она как старшая, деньги на покупки кавалер доверил ей. С нею монах брат Ипполит для ведения счета и записи. Часть мебели пришлось бы на заказ делать, все требовалось записать, чтобы не забыть, у кого и что купили. Охраной поехал Александр Гроссшвулле, был он своею миссией горд. А с ним еще и брат Семион, направлявшийся к епископу хлопотать о присвоении статуса святого убиенному отшельнику.
Волков вышел поглядеть, как они уезжают, и увидал свою жену там же. Госпожа Эшбахта шепталась с госпожой Ланге, лицо Элеоноры было серьезно, Бригитт ее внимательно слушала, и кавалер от них взгляда не отрывал. А потом Бригитт увидала, что Волков на них смотрит, и, кажется, сказала о том Элеоноре Августе. Жена взглянула на него нехорошо и, видно, разговор свой прекратила, стала госпожу Ланге целовать в щеки и крестить на дорогу.
Когда обоз уехал, а Элеонора Августа пошла в дом и проходила мимо мужа, Волков спросил ее:
– И что же вы пожелали госпоже Ланге в дорогу?
– Ах, то все мелочи, сказала ей, что мне в городе купить, – ответила госпожа, даже не остановившись.
Она пошла в дом, там все еще царила суете переезда. А Волков так и смотрел жене вслед, разминая больную шею. Окажись госпожа чуть поумнее, увидев его взгляд тяжелый, задумалась бы, но Элеонора Августа была не большого ума, спесь родовая весь ее ум затмевала, и шла она в дом свой, не заметив тяжелого взгляда мужа.
Так бы и стоял он, поедаемый своею злостью, не приди к нему Игнасио Роха по прозвищу Скарафаджо.
Приехал трезвый совсем, хоть вчера и пили, чистый, ну, насколько он мог быть таковым. Слез с коня, поздоровался.
– Поговорить с тобой хочу, Фолькоф, – все в той же фамильярной манере начал он, допрыгав до Волкова на своей деревяшке.
– Ну, говори, – разрешил Волков, разглядывая его.
– Разговор серьезный будет, – заверил его Скарафаджо.
– Вижу-вижу, – кавалер ухмыльнулся, – ты, кажется, тряпки свои почистил, даже бородищу грязную расчесал для разговора.
– Ты заметил, да? – Роха оскалился.
– Заметил, заметил. Ну, говори, что пришел просить.
