– Ладно, Еж. – Кавалер стряхнул с себя оцепенение. Сыча, конечно, жалко, людей и соратников всегда терять жалко, даже если ты их не знал, но дело не было кончено. – Ты скажи-ка, Еж, мне вот что. Кантон собирается со мной воевать?
– С вами? – удивился лопоухий, как будто в первый раз это слышал. – С вами – да, конечно, их ландтаг, земельный парламент, выделил сорок флоринов на райслауферов.
– Что ты несешь? – не поверил Волков. – Они что, против меня собираются еще и наемников использовать? У них и своих людей много, без труда и тысячу смогут набрать.
– Да, господин, было так, да на той неделе король еще призыв объявил, прислал денег, многие из местных подались на юг воевать за короля.
Волков даже перекрестился, хоть какая-то хорошая новость:
– Славен будь, Господь милосердный.
Еж тоже перекрестился и продолжил:
– Аминь. Так они уже начали наемников собирать.
– Начали? – задумчиво переспросил кавалер.
– Да-да, начали уже, – говорил лопоухий.
– Сорок флоринов, говоришь?
– Да, господин. Сорок золотых.
– Из других кантонов людишек набирают?
– А откуда же еще?
– А горцы – солдаты дорогие, больше двух сотен на месяц им за такие деньги не нанять, – вслух размышлял Волков. – Или сотню на два месяца.
Он посмотрел на Ежа. Только кавалер глаза на шпиона поднял, как тот, кажется, сразу понял его взгляд. Лицо лопоухого стало сначала испуганным, а потом и жалостливым сразу. Чуть-чуть – и заплачет.
И Волков знал, отчего так. Он полез в кошель, достал оттуда гульден. Повертел его перед носом Ежа:
– Вот что я тебе скажу, Ганс Круле по прозвищу Еж. Ты сам понимаешь, что не могу я сейчас без глаз остаться, война идет ко мне, и мне очень нужно знать, сколько людей хотят нанять, сколько их будет всего. Понимаешь, Еж? Ты мой последний глаз на том берегу.
– Господин, уж больно опасно там стало, – морщился шпион, поглядывая на столь близкое к нему золото. – Господина Сыча и Малька палачи начнут кромсать, так они и про меня вспомнят. Искать станут. Схватят меня, господин.
– Нет у меня сейчас больше никого, понимаешь? – говорил кавалер, кладя золотой на стол перед лопоухим. – Нет никого, некого мне туда послать. На тебя вся надежда.
– Эх, – Еж сгреб деньгу, – ладно, попробую. Ей-богу, господин, схватят меня, золото свое все равно что в реку бросаете.
– Ты осторожней будь.
– Да уж придется.
Еж встал.
– И, если представится возможность, узнай, куда они Сыча дели.
– А тут и узнавать нет нужды, в столицу кантона их повезли, в Шаффхаузен.
– Точно?
– Точно-точно, конечно, я слыхал, что там лучшие палачи кантона, – заверил кавалера Еж.
Думай о Сыче или не думай, плачь, злись, грусти, а дни, как Богу угодно, дальше идут. Жалко Сыча, без него как без глаз остался, но дела-то нужно делать. За него, за господина, их никто не сделает. Хотелось бросить все и забыться, но Волков позвал к себе монахов, те брали бумаги, чернила, перья, шли к сундукам, садились с ним рядом, начинали считать, что в них осталось.
Словно мало было потери Сыча, так еще одна печаль выявилась. Дело с деньгами обстояло еще хуже, чем кавалер думал. От гор серебра только пустые мешки остались, на дне валялись. Золото, то золото, что он занял у банкиров, купцов и других нобилей Малена, было все цело. А вот из того, что он вывез из Хоккенхайма, он уже потратил немало. Имелось у него больше четырех сотен золотых монет, а осталось всего триста шестьдесят. И дело шло к тому, что будут и дальше они тратиться и тратиться. Если другим офицерам Волков жалованья не платил, землей откупился, но Пруффу и всем людям Рохи надо хоть немного, но платить, а еще корм им надобен, едят они каждый день. А еще все господа из выезда его, что живут с монахами в старом доме, да еще их послуживцы. От них просом и жидким пивом не отделаешься, им мясо, колбасу подавай. А кони их? Все здоровенные, крепкие. Сеном такие не наедаются, от сена такие худеть начнут, это не меринки мужицкие, это кони боевые, овсом их корми. А еще дом. Содержание дома, пиво, вино, пряности, а теперь еще рис и кофе.
Стали с монахами считать. Монахи умные были, все посчитали, всех людей его, всех коней его, всё сосчитали, что не забыли. Пока считали, советовались. Посчитали – замолчали. Монахи молчали сидели, боялись слово сказать, брат Семион молча сунул Волкову листок, а он поглядел на цифры и ужаснулся. Траты его были огромны! Четыре с половиной серебряных талера в день! Четыре дня – нет золотого гульдена! Четыре дня – еще одного гульдена нет! Золото течет сквозь пальцы, война выпивает из него все деньги. И ни перерывов, ни праздников в этом течении не предвидится. Четыре дня – нет золотого гульдена! Четыре дня – еще одного гульдена нет! А монахи еще не посчитали проценты, что шли от взятого в долг золота.
Сидел кавалер и думал. Брат Семион сказал, что нужно поискать, на чем бы сэкономить, но Волков ему не ответил. Это и так ясно, да только на чем? Наконец, он спросил:
– Архитектор твой, кажется, церковь начал уже строить?
– Котлован для фундамента вырыл, но я просил его часовню для убиенного монаха сначала созидать, – ответил брат Семион.
