Позже ему пришла в голову идея устроить пожар в городе, воспользоваться суматохой, но пришлось признать — Кнут предпочтёт сгореть заживо, но останется в проклятой клетке. Была мысль потянуть время, послать письмо за помощью к родне на другой конец Старой Земли, но их клан едва ли поднимет знамёна ради сухой ветки семейного древа — отец Рига позаботился об этом очень давно, рассорился на родине со всеми, с кем только было можно.
И ещё много, много других, не менее бесполезных идей. Просто череда плохих планов, которые вернее было бы даже назвать фантазиями, как и всегда. Когда брат и сестра решались попробовать его предложения, конец всегда был один — они продавали часть своих вещей, чтобы не поцеловать дно от голода. Раз за разом, по непонятной причине продолжая верить ему, следовать за ним в очередной отчаянной авантюре. Просто потому, что на краю их мира было принято говорить о том, как умён юный Риг, сын Бъёрга, а умный человек наверное и план может предложить хороший.
Умный Риг, без названного имени, и его череда плохих планов.
И теперь Кнут умрёт.
Сам виноват. Дурак.
— Да пошло оно всё в Бездну, — сказал тихо Риг на имперском.
Сделал долгий смачный глоток из бутылки и отметил, что противный вкус уже больше не ощущается. Это интересное наблюдение отвлекло его на некоторое время, пока мысли вновь, точно в яму, не скатились к брату и глупым планам его освобождения.
Собственно, план пробраться ночью на Позорную Скалу был ничем не лучше, в тот момент Риг готов был это признать. Он весьма смутно представлял, что делать после того, как брат согласится на своё спасение, и, даже если бы им удалось покинуть город живыми и оторваться от погони, дальнейшие их перспективы выглядели безрадостно. Единственным правдоподобным выходом было бегство в северные пустоши, на Край Мира, но, сказать по чести, даже смерть на плахе выглядела слаще. Есть причины, почему именно туда ссылали целыми семьями и кланами на несколько поколений, и почему даже самые могущественные ярлы предпочитали соблюдать законы Севера, чтобы этой участи избежать.
Вздохнув, Риг отпихнул в сторону пустую бутылку, пронаблюдав, как она катится по липкому полу и собирает крошки и прочий мелкий мусор, пока не увязла полностью. После сложил руки на коленях и уронил на них тяжёлую голову. С закрытыми глазами питейный дом кружился кругом, но когда Риг ухватился за собственные колени, то стало полегче.
— Кто хочет новую песню? — послышался крик из середины зала.
Множество одобрительных криков пошли в ответ, и вскоре вновь послышалась мелодия струн и песни пьяного наёмника в ярко-красной рубахе по имени Финн. Есть люди, которым и разбитое лицо как будто бы не способно умерить куража. Впрочем, в этот раз наёмник выбрал более мирную песню, ритм для которой извлекал не только из своего инструмента, но и громко топая по полу.
Я лихой мат-рос.
Я в море вы-рос.
Сбежал в пять лет из дома,
И в море вы-рос.
На припеве подпевали ему не только товарищи, но и некоторые ворлинги: бывалые торговцы или ветераны Заморского легиона пели так же на железном языке, а кто помоложе и на имперских берегах бывал пока не часто, горланили слова на старом наречии. Впрочем, ни разные языки, ни разное дело или место рождения не мешали торгашам, иноземным наёмникам, северным налётчикам, рыбакам и пахарям слиться в этой общей, многоголосой волне.
Я вижу восход солнца, о-о-о.
Я вижу восход солнца, о-о-о.
Я вижу восход солнца,
Приходит новый день.
Только Риг и прочие обитатели пола были чужие на этом празднике. Сбитые с толку выходцы с Белого Края так и вовсе смотрели вокруг испуганно, отчасти благоразумно ожидая от шумной и теперь единой толпы неприятностей. Почувствовав к своим временным «сотрапезникам» резкое и сильное отвращение, а ещё больше отвращения к себе, Риг встал и направился к выходу, слегка пошатываясь при ходьбе. Все взгляды посетителей вновь были прикованы к наёмникам Короля, и никто не заметил его ухода, ровно как и пропажи с одного из столов боевого ножа, коим резал мясо заснувший за столом воин. Мясо Риг тоже забрал с собой.
Снаружи тьма медленно отступала, хотя солнце ещё барахталось где-то в море. Снег уже прекратился, но вот воздух ещё не прогрелся, и был всё таким же промёрзлым и жгучим. Это к лучшему — мороз прочищал голову.
Запахнув плотнее свой потрёпанный плащ, Риг двинулся вверх по улице, и песни наёмников становились всё тише, по мере того как он удалялся от чужого веселья.
Меня ждут в те-пле.
Я сплясал в пет-ле.
Заснул ночью на вахте,
И сплясал в пет-ле.
Я вижу восход солнца, о-о-о.
Я вижу восход солнца, о-о-о…
Прохожих в этот час было немного — слишком рано для дел хороших, слишком поздно для дел плохих. Немногие, застигнутые утром на улице бедолаги изучали землю под ногами, топали и дышали на руки, чтобы согреться в ожидании неизвестно чего, но Ригу казалось, что каждый зацепился за него взглядом, и что если он обернётся, то увидит, как люди смотрят ему в след.
