Могучий великан Ингварр утирал слезы младшей из своих дочерей и клялся ей в своём возвращении, кончиками двух пальцев проведя по своим закрытым глазам. «Да заберут боги мой свет, коли я солгал тебе» — старый жест из старых времён. Судя по тому, как старшая дочь ударила отца ладонью по щеке, старым клятвам она не верила. Чуть ли не силой она оторвала младшую от ноги Ингварра и утащила её, упирающуюся, с пристани прочь, пока остальные её сестры молча последовали за ней.
Торлейф простился с сыном, широко раскинув для объятия руки и Эйрик, после короткого колебания, крепко обнял отца. Ондмар Стародуб же пожал ярлу руку и сказал что-то, чего Риг не слышал.
Йоран Младший обнял на прощание свою жену, ярлову дочь, и попробовал было её поцеловать, но та извернулась, толкнула его от себя, из-за чего ворлинг от неожиданности потерял равновесие и свалился с пристани в воду. Одежды его мигом отяжелели, и сам по себе Йоран не мог взобраться обратно по скользким от водорослей и весенней наледи ступеням, чем изрядно позабавил всех вокруг и вызвал многие насмешки и весёлое улюканье всех собравшихся, в том числе женщин и детей.
Особенно веселился Вэндаль Златовласый, ударом сапога помогая Йорану упасть обратно в воду после особо удачной попытки, когда он уже почти выбрался. Под конец Ондмар Стародуб прекратил всеобщее глумление, бросив верёвку и вытащив в одни руки незадачливого воина, мокрого, продрогшего и злого, что разбуженный посреди зимы медведь. После того, как защитник ярла вступился за него, никто уже не смеялся, и Ондмар увёл товарища на корабль, обсыхать и греться.
Сразу же после этого принесли мертвецов. Четверо, завёрнутые в саван, один размером меньше прочих. Четверо блаженных, погибших днём ранее на Дозорных Холмах, отправлялись теперь, как и положено, в последний свой путь с ближайшим отходящим кораблём. На том самом корабле, по которому будут ходить их убийцы.
И естественно, во всем их городе никто так и не спросил об их смерти, и не стали искать душегубов, будто бы и не было этих четверых никогда среди живых, и не было никакого убийства. Равнитель Вальгард должен был начать расследование, но был слишком занят вылизыванием сапога ярла, не мог отвлекаться от такого важного дела. Остальные были достаточно благоразумны, чтобы не задавать вопросов. Если Кнута Белого судили — значит, есть за что. Если убийцу блаженных никто не ищет — значит и не нужно его искать.
Риг посмотрел на Эйрика, но лицо у того было каменное. Впрочем, взгляда от мёртвых тел он не отводил.
Должно было сказать несколько слов над погибшими, но никто из города не знал их или не желал признавать с ними позорного родства. Единственными, кто знал их достаточно близко, были другие блаженные, но они едва ли могли держать достойную речь, или хоть пару слов вместе связать. Так что так они и лежали, пока все обходили их стороной. Кэрита дёрнулась, было, подойти к ним и сказать что-нибудь, но Кнут схватил её тонкую руку, удержал на месте.
— Не стоит, — сказал он. — Будет лучше не напоминать никому о том, что ты здесь и собираешься отплыть вместе с нами.
Она посмотрела на его широкую, крепкую ладонь, державшую её предплечье, подняла голову и встретилась с Кнутом глазами. Ригу показалось на мгновение, что лицо Кэриты покраснело, но оно, конечно же, оставалось прежним, и Кнут, помедлив мгновение, медленно разжал пальцы, отпустил её.
В конечном счёте Трёшка вышел к убитым, и держал над ними слово. Не признался в убийстве, конечно же, и не сказал ни слова о самих погибших, но рассказал о том, как Всеотец, не имея более возможности быть рядом со своими детьми, обнял самых достойных среди них на прощание. И те, ослеплённые любовью создателя, не могли более выражать других чувств, и не осталось в них места корысти или себялюбию. Так они стали его глазами, чтобы наблюдать за миром и дать знать Создателю, как обращаемся мы со слабыми и нуждающимися. Стали они его руками, чтобы заботиться о бессмертных слугах его. Стали они сердцем его, чтобы напоминать людям о любви.
Никто особо не слушал, но хорошо, что хоть кто-то последнее слово сказал. Сам Трёшка стоял подле мёртвых, склонив голову в молчаливом почтении, как положено, и Риг встал рядом с ним.
— Неплохая была речь, — сказал Риг рабу, когда убедился, что никто не слушает их разговор. — Правда, видел одного из таких блаженных среди своих сверстников, пока того на Холмы не забрали, так тот явно больше чувств ведал, чем одну лишь любовь. Жестокий был мальчишка, и злобный до ужаса, благо что безмозглым уродился, иначе многим бы пришлось нелегко. Но речь была хорошей, особенно для убийцы.
— Если мечом убьют человека, ты будешь обвинять меч, или того, кто его держал?
— Я пока ещё не видел меча, способного разговаривать.
Чуть позже Бешеный Нос встал рядом с ними. Он так же склонил голову, и так же молчал, пока Трёшка не сказал «довольно будет» и не вернулся на своё место, подле Эйрика.
