Маленький Риг ненавидел пасти овец больше всего на свете. Изнемогая от скуки и разглядывая облака, он никогда и подумать не мог, что могучие воины, уплывающие на кораблях в поисках приключений и славы, страдают ничуть не меньше, чем он, а то и больше.
Уже к концу первого дня он изучил весь корабль целиком, заглянув в каждый его тёмный и пропахший гнилью угол. Было не так уж и много того, что можно изучить, и хоть Риг впервые оказался на корабле дальнего плавания, он не увидел ничего неожиданного. Верёвки, доски, бочки, парусина, ещё верёвки, ещё доски, ещё бочки — ничего интересного. От скуки Риг стал рассматривать и самих отшельников и, точно как с овцами в своё время, стал довольно неплохо отличать одного грязного оборванца от другого.
Всего их было три десятка, в основном мужчины, хотя в тех обносках, что служили им за одежду, на вид разница была не особо велика. Отшельники просто выбрасывают новорождённых девочек за борт, если в команде корабля их стало больше четверти. Хоть Риг и находил подобный обычай ужасающим, он понимал его практическую необходимость. Ещё люди говорили, что среди мелкоглазых процветает похоть и разврат, и большие их корабельные семьи живут в беспорядочном блуде, не делая различий по семейным узам, однако люди умные и начитанные знали, что в большинстве случаев то были лишь сплетни. Опасаясь вырождения собственной крови, отшельники предпочитали зачинать детей при встрече с другими кораблями своего народа, а также продавая на ночь своих дочерей в портовых городах. Многие презирали их за это, презирал их ранее и Риг, но не мог не отдать им должное за упрямое нежелание умирать. Нельзя быть сильно разборчивым в средствах, если хочешь выжить — теперь он понимал это лучше, чем раньше.
Они работали усердно, практически бездумно, что ещё больше роднило их в глазах Рига с безмозглыми овцами. Лишь изредка бросали они на чужаков напряжённые взгляды и что-то тихо обсуждали на своём языке, который никто, кроме них, не знал, и который никому, кроме них, не был нужен.
Единственным, кто сидел без работы, был старый капитан корабля, Мёртвый Дикарь Синдри — он предпочитал коротать время за разговорами. Вот только во время этих разговоров никого рядом с ним не было, и вскоре стало понятно, что старик разговаривает с самим кораблём. Казалось, даже его собственные люди смотрят на него как на помешанного, особенно когда тот ложился вечерами на палубу и, нежно поглаживая мокрые доски, пел им колыбельные песни. Открытого недовольства капитаном, впрочем, никто из матросов не выказывал.
Для гостей было выделено место в трюме, рядом с отшельниками, благо хоть те старались держаться от ворлингов подальше. Ближе всех к мелкоглазым вонючим оборванцам расположили Трёшку, шаура и Свейна Принеси, хотя, как выяснилось, шауру не нужно было спать вовсе. Кроватями тут служила натянутая меж корабельных балок парусина, оказавшаяся на удивление уютной, словно материнский кокон, но в первую ночь Риг все равно так и не сомкнул глаз. Опасался смерти во сне, и до рассвета прислушивался к каждому шороху, всматривался в густую темноту до боли в глазах, и лишь к середине ночи поменявшись с Кнутом в этом дозоре.
Ничего не случилось и следующей ночью. После третьего дня Риг провалился в глубокий сон, а поутру проснулся живым и здоровым, окончательно уверившись в своей безопасности, пусть даже и временной. Что бы не задумал Эйрик, плана убить его с братом по пути в Мёртвые Земли у него не было.
В каком-то смысле случилось даже противоположное. Утром второго дня, когда Риг с братом обсуждали свои планы в отдалении от прочих ворлингов, Свейн Принеси осторожно приблизился к ним, переводя взгляд своего единственного глаза то на одного, то на другого. Прервав свой разговор, оба брата стали в ответ смотреть на сына рабыни не менее пристально, но парень молчал, и видно было, что он колеблется, собирается с силами. Наконец он выпалил:
— Ваше слово, и я выброшу себя за борт, и буду плыть ко дну сколько хватит сил и мужества. Или, — он вытащил из-за пояса свой нож, при взгляде на который Кнут инстинктивно поднялся на ноги, загораживая младшего брата собой. — Или вы можете всадить этот нож мне в сердце. Сейчас, или при свидетелях, чтобы все знали, что не было совершено убийство.
— Ты хочешь, чтобы мы убили тебя? — спросил Кнут, слегка расслабляясь.
— Я хочу искупить свою вину. Не я поднял Белого Кнута на Ступени, но именно мои слова привели к тому, что ты отправился искать справедливости в солёной воде.
Первым порывом Рига было взять этот нож, и медленно вдавливать лезвие в тело Свейна, пока тот не запросит пощады. В конечном счёте, он сам об этом просил. Что ни говори, а мужчины с Севера действительно любили умирать, во всяком случае до тех пор, пока им не нужно было действительно этого делать. Даже Кнут, пальцы которого каждый раз до белизны впивались в фальшборт, стоило ему только бросить взгляд на волны под ними, живой тому пример.
