Мы должны вновь стать нацией, возлюбить братию свою во Христе, отважиться на соборные деяния по спасению страны, а не грабить Россию и друг друга да вывозить капиталы за рубеж.
Судьба подарила мне несколько встреч с Дмитрием Михайловичем (в основном – на новгородских фольклорных фестивалях), а остальное – это разговоры по междугороднему… Последний разговор был о задуманном нами журнале «Русская земля»… Как на протяжении веков сосуществует словесность устная и письменная – фольклор и литература? Кому как не Балашову было написать об этом… Мы распределили различные статьи между нашими авторами, а их было не мало – и помоложе и посвободнее Дмитрия Михайловича… Однако… его статья пришла первой, но, видимо, она же оказалась последней статьей Д. М. Балашова.
Из фотографий запомнилась одна (он вообще-то не стремился попасть в кадр): но тут – дело было в Новгороде, на Ярославом дворище, по окончании выступления на фольклорном фестивале. Кто-то из наших бойцов предложил Дмитрию Михайловичу шутки ради надеть воинский доспех и сфотографироваться на фоне кремля. Для Балашова это было не просто шуткой. Он снимался всерьез – быть может, ощущал себя героем собственных произведений – воином, защитником Руси. Каковым он в действительности и был и в ипостаси ученого, и в звании писателя.
В день гибели я написал стих на смерть Д. М. Балашова:
Словесное искусство существует в двух формах: генетически более ранней – устной, когда произведение передается от певца (или рассказчика) к певцу, не фиксируясь на письме, и в письменной, генетически позднейшей, но только вот именно генетически. В реальном бытии обе эти формы с момента изобретения письменности сосуществуют и обмениваются друг с другом, устное творчество зачастую фиксируется на письме, а письменное вновь уходит в устное бытование (простейший пример – песня, сочиненная автором-профессионалом, но ставшая с течением времени популярной и безымянной).
Устная память, при всей своей мощи, не удерживает того, что вышло из поэтического обихода. Многие образцы устного творчества, легшие ныне в основание мировой культуры слова, были бы безвозвратно утеряны (ежели бы их не записали). Таковы, к примеру, «Шицзин» – сборник китайских народных песен, сохраненный благодаря трудам Конфуция, эпические поэмы Гомера, записанные по повелению афинского тирана Писистрата, ирландские саги, зафиксированные заботливыми монахами, спасшими от забвения одну из величайших человеческих культур; и так далее.
Нередки случаи «обратного», так сказать, движения: христианская литературная традиция породила и на Руси и на Западе целый жанр «духовных стихов», баллад и песен с религиозной сюжетикой. Народные баллады Запада, в частности, английские, обработанные поэтами и переведенные нашими поэтами на русский язык, вторично «спустились в народ», породив жанр позднейших русских баллад (типа «Хазбулат удалой» и прочие) и так называемых «мещанских романсов» XIX столетия. Дело еще и в том, что до появления романса русская народная поэзия не знала сольной лирической песни, все лирические песни были хоровыми, а манера их исполнения «органическое многоголосье», вообще явилась исключительным явлением в мировой вокальной культуре. Романс ответил потребности сольного, индивидуального пения (под гитару).
С другой стороны, письменная профессиональная литература постоянно обращается к устной народной традиции, заимствуя и перерабатывая очень и очень многое из этого бездонного кладезя. Такие создания нашей старой литературы, как «Горе-злочастие» или «Повесть о Ерше, сыне Щетинникове» – порождены фольклором.
Замечательная поэма Лермонтова «Песня про купца Калашникова» вся основана на метрике и образной системе наших древних баллад. Не забудем и «сказок» Пушкина, и «частушечной» метрики поэм Твардовского. Да и весь Есенин вне фольклорной традиции, по сути, был бы невозможен, как и Клюев, как и, уже в наши дни, Рубцов.